Кисельников подошел и отдернул занавес. Поток бледных, холодных лучей заставил пожелтеть огни догоравших свеч и кинул по углам серые тени. Небо было еще хмуро, длинная улица еще полутемна, но на ней уже началось движение, силуэты людей и коней скользили бесшумно и торопливо. Было морозно и ветренно, чуждо, неприветливо. Хотелось пожать протянутую с теплым участием дружескую руку, услышать горячее, задушевное слово, быть может, пророненное дрогнувшим от затаенной скорби голосом.
Александр Васильевич тяжело вздохнул и встряхнулся.
«Э! Что за баба!» — подумал он и хотел засвистать песенку, но осекся.
Михайлыч давно уже не спал. Он подошел к своему питомцу, его глаза были красны от слез.
— Вот что, Александр Васильевич, ты бы, того, помолился, — зашамкал он. — Дело большое, горестное. Э-эх! — Старик вдруг заплакал, по-детски вытирая глаза кулаками. — Дай, перекрещу вместо отца. Далеко он, отец-то твой. Сохрани тебя Бог, спаси! — И Михайлыч торопливо перекрестил юного офицера.
— Спасибо, Михайлыч, — сказал взволнованный Кисельников. — Что Бог даст! — Стараясь справиться с волнением, он указал на стол и деловым тоном прибавил: — Оставил я тут письма батюшке, ну и там другим. В случае чего, передай.
Вошел Лавишев, заспанный, но уже одетый в соответствующий костюм вроде охотничьего.
— Ты еще не оделся? Пора, надо ехать! Заставлять ждать не принято. Что у тебя глаза красные? — сказал он.
— Я не спал ночь, не ложился.
— Напрасно: рука, пожалуй, дрожать будет. Ну, собирайся! Назарьев уже здесь: пьет чай у меня. Спускайся скорее ко мне и ты. Мы наскоро хлебнем рому, да и в путь. Скверно, что мороз и ветер. Сейчас и лекарь должен приехать.
Спустя полчаса Кисельников, его секунданты и лекарь уже мчались в карете к Елагиной роще. Путь был далекий и небезопасный, так как приходилось переезжать по льду Невы и легко можно было попасть в полынью: особенных мер для безопасности путников в то время не принималось. Лавишев кутался в шубу и брюзжал: он был не в духе из-за того, что пришлось рано встать, что обычный порядок дня сбивался и что он не успел как следует завить букли. Назарьев бережно держал на коленях ящик с пистолетами, был задумчив и обменивался с путниками незначительными фразами. Раз только у него вырвалось: «Эх, как хотел бы я быть на твоем месте, Александр Васильевич!». И его глаза мрачно сверкнули.
— Что так? — спросил Петр Семенович. — Или тоже есть счеты с Дудышкиным?
— Да, есть, — угрюмо и отрывисто ответил Назарьев.
Спокойнее всех были сам дуэлянт да врач, уже не молодой немец, вяло посматривавший бледно-голубыми глазами. На его лице, казалось, было написано:
«Мне все равно, хоть перестреляйте все друг друга. Я вас буду лечить, а вы мне хорошо платить. И я с Амалией наживу много денег».
Экипаж Дудышкина подъехал к опушке рощи почти одновременно с лавишевским.
Все вышли, церемонно раскланялись, и, проваливаясь в снег выше колена, углубились в чащу, чтобы выбрать подходящую лужайку. Такую вскоре нашли.
— Ну, приступим, — сказал один из секундантов противника, опытный в дуэльных делах.
Отсчитали шаги, зарядили пистолеты. Кому стрелять первым, должен был решить жребий.
Лавишев завязал на платке узелок и, зажав концы платка в кулаке, произнес:
— Тяните: у кого узел, тот стреляет первым.
Дудышкин протянул заметно дрожащую руку и вытянул узел. На его лице выразилась нескрываемая радость.
— Ваше счастье, князь. Пойдем на места, — спокойно заметил Кисельников.
— Это не счастье, а судьба: она отдает мне моего оскорбителя! — с напыщенной надменностью проговорил Дудышкин.
Александр Васильевич ничего не ответил и, пожав плечами, направился на назначенное место.
На предложение помириться князь гордо ответил отказом. Секунданты отошли в сторону. Назарьев был бледен, в его мозгу шевелилась тревожная мысль: «Неужели эта каналья подстрелит Сашу?». Лавишева пробирала нервная дрожь.
Послышалась команда: «Раз!», и князь поднял пистолет. Затем раздалось: «Два!».
«Ишь ты, целит мне прямо в лоб, — подумал Кисельников, смотря в отверстие дула, и его охватила волна злобы. — Погоди ж ты! Ежели я уцелею, то держись», — пронеслось в его голове.
— Три! — отчеканил секундант, руководивший дуэлью.
Звук выстрела отчетливо и резко прокатился в морозном воздухе.