Никакого пафоса. Просто констатация факта. Перед глазами на секунду мелькнули лица убитых «волков», разорванный живот Асаи, которого чудом вытащили с того света, и те, другие ребята из прошлой жизни, чьи имена стерлись на табличках.
Князь даже не раздумывал. Он поднялся со своего места так быстро, словно скинул десятка два лет, молча, с суровым достоинством кивнул мне и, не чокаясь, одним глотком опрокинул свой стакан.
Буквально в следующее мгновение зал зашуршал тканями — все присутствующие, от распоследнего мажора до старых генералов, поспешно повскакивали со своих мест. Пили молча. Память погибших — это та универсальная валюта, которую понимают в любом мире, хоть с магией, хоть с автоматом Калашникова.
Обжигающая жидкость снова провалилась в желудок, и на этот раз я почувствовал, как по ногам пошло то самое, знакомое до боли тепло, которое предшествует конкретному такому отвалу башки. Эта гномья херня оказалась коварнее, чем я думал. Она не била по шарам сразу, она накапливалась в крови, готовя массированный удар по нейронам.
Как только все со стуком и звоном вернули задницы на свои места, я решил, что пора немного сбавить обороты. Если мы продолжим хлестать это ракетное топливо полными стаканами, то через полчаса я буду командовать наступлением на обои, а князь — принимать парад белых мышей. А затем мы дружно будем наливать местной шестихвостой белочке.
Я снова взял бутылку, но на этот раз налил нам ровно по половине стакана.
Кто-то из хвостатых аристократов напротив — кажется, тот самый тощий лис, что сидел перед Гюнтером — совершенно неаристократично, судорожно выдохнул с таким явным облегчением, что мой ветеран презрительно хмыкнул.
Я поднял свой наполовину заполненный стакан. В голове уже начала образовываться приятная, но опасная легкость. Мысли текли медленнее, но как-то масштабнее, что ли.
— Желаю… — я сделал многозначительную паузу, обводя взглядом притихшую толпу, ожидающую от Железного Герцога очередной политической мудрости. — Желаю, чтобы все…
Шариков бы мной гордился.
Князь, ни на секунду не задумавшись над абсурдностью и гениальной пустотой этого глубокомысленного тоста, с предельно серьезной, каменной миной кивнул:
— Прекрасно тебя понимаю, герцог.
И жахнул стакан.
Я повторил маневр, зажевывая это дело куском какого-то кисло-сладкого фрукта. Игра переходила в затяжную стадию. Мы сидели, смотрели друг на друга, и каждый пытался просчитать, когда у оппонента откажут тормоза. А вокруг нас, словно декорации в безумном театре абсурда, начинал стремительно разлагаться местный бомонд.
Дальше началась закономерная, неотвратимая, как сход лавины, череда увечий в виде тяжелейшей алкогольной интоксикации.
Сначала жертвой понижения градуса — а это, как известно любому русскому мужику, смертный грех и путь в преисподнюю — стал один из молодых лисов. Паренек сидел где-то третьим слева от князя. Он честно пытался держать марку, высасывая гномью бормотуху наравне со взрослыми дядями, но его молодой, не тренированный сивухой организм просто послал его нахер. Лис попытался встать, чтобы, видимо, сказать какой-то велеречивый тост, открыл рот, издал странный булькающий звук и, как подрубленное дерево, рухнул лицом прямо в огромное блюдо с заливным. Брызги полетели во все стороны. Его соседи даже не шелохнулись, только немного отодвинули свои бокалы.
Бормотуха, слава богам, резко кончилась. Причем кончилась она как-то подло, практически на середине очередного размытого тоста за «крепкие границы». А пока мы ждали пополнения «боеприпасов» из княжеских погребов, народ сорвался с цепи и начал хлестать всё, до чего могли дотянуться дрожащие руки. В ход пошло вино всех оттенков, какой-то местный терпкий эль, наливки на ягодах и бог весть что еще. Ерш местного разлива — это оружие массового поражения.
Я честно старался закусывать. Как учил покойный прапорщик Михалыч: «Пьешь — жри масло, сынок, иначе печень в трусы осыпется». Но выходило откровенно плохо или ничтожно мало. Во-первых, половина блюд на столе имела такой странный вид, что рисковать не хотелось. Во-вторых, алкашка брала свое. Мой обычно острый, как скальпель, и быстрый, как серверный процессор, разум начал откровенно сбоить.
Тормозной путь мыслей увеличился до неприличия. Прежде чем ответить на фразу, мне приходилось пару секунд втыкать в собеседника, осознавая смысл, а потом еще и сформулировать ответ, контролируя непослушный язык.
По ту сторону стола ситуация была еще плачевнее. Начались классические кабацкие разговоры в стиле «ты меня уважаешь или где⁈», только с местным, аристократическим колоритом.