— Дядя Володя подарил.
— Мамин брат?
— Ага. Только мне здесь уже надоело. К морю хочу. Слушай, а чего ты делала в этом своем Минске пять лет?
— Так говорила же — замужем была. — Не мудрствуя лукаво для сестренки Лека придумала «замужество». За белорусом. Тем более для девчонки что Минск, что Акапулько — где-то на другой планете.
— И нигде не работала?
— Так… По мелочи.
— Папа оставил что-нибудь?
— Доброе имя. И — что-нибудь.
— А чего развелась?
— Долго рассказывать… Как-нибудь потом.
— Ты… Ты Дронова помнишь?
— Чуть-чуть…
— Он ведь тоже сейчас в Москве. В каком-то банке работает.
— В банке?
— Ну да.
— Финансист?
— Да нет, что-то по информационным системам. Он два года назад в Приморске в такую заваруху угодил — еле выкрутился.
— А ты его видела в Москве?
— Несколько раз, мельком. Он квартиру себе новую купил. На Юго-Западе.
Вообще-то надо как-нибудь собраться… А еще лучше — к морю махануть! У нас сейчас, в Рыжановке дом совсем пустой стоит, соседка за ним присматривает. Ты-то чего собираешься делать?
— Не знаю. Осмотрюсь пока. Я ведь вчера домой забежала — мама на даче, а к брату ехать… Решила — к тебе.
— Это правильно. Живи сколько хочешь, а то мне одной скучновато бывает…
— Так уж и одной…
— Ну, не всегда… Только — надоедает все быстро. Чего сегодня делать собираешься?
— По Москве погуляю. Давно не была.
— Давай. А я поболею. Книжку буду читать.
— Какую?
— Ремарк. «Три товарища».
— Самое время.
— Ага. Эта Германия тогдашняя на нас очень похожа.
— Не дай Бог…
— А почему — «самое время»?
— Возраст. «Три мушкетера» — для четырнадцати лет, «Три товарища» — для восемнадцати.
— Да?
— По жизни потом — важно. Написано по-разному а тема — одна.
— Любовь?
— И смерть. Но главное — не в этом.
— А в чем?
— Береги честь смолоду.
— Девичью? — хмыкнула Юля.
— Человеческую.
Сижу в кресле-качалке с книгой в руке. И — думаю. Ибо нет ничего нового под солнцем, и чтобы жить достойно, нужно знать — как. А если знаешь — не грех и повторить. Открываю…
Н.Ф. Плаутину
«Получив от Вашего превосходительства приказание объяснить вам обстоятельства поединка моего с господином Барантом, честь имею донести Вашему превосходительству, что 16 февраля на бале у графини Лаваль господин Барант стал требовать у меня объяснения насчет будто мною сказанного; я отвечал, что все ему переданное несправедливо, но так как он был этим недоволен, то я прибавил, что дальнейшего объяснения давать ему не намерен. На колкий его ответ я возразил такой же колкостью, на что он сказал, что если бы находился в своем отечестве, то знал бы, как кончить дело; тогда я отвечал, что в России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и что мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно. Он меня вызвал, мы условились и расстались, 18-го числа в воскресенье в двенадцать часов утра съехались мы за Черною речкой на Парголовской дороге…
…Так как господин Барант почитал себя обиженным, то я предоставил ему выбор оружия. Он избрал шпаги, ни с нами были также и пистолеты. Едва успели мы скрестить шпаги, как у моей конец переломился, а он слегка оцарапал мне грудь.
Тогда взяли мы пистолеты. Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал.
Он дал промах, а я выстрелил уже в сторону. После сего он подал мне руку, и мы разошлись.
Вот Ваше превосходительство, подробный отчет всего случившегося между нами.
В. кн. Михаилу Павловичу
«Ваше императорское высочество!
Признавая в полной мере вину мою и с благоговением покоряясь наказанию, возложенному на меня Его императорским величеством, я был ободрен до сих пор надеждой иметь возможность усердною службою загладить мой проступок, но, получив приказание явиться к господину генерал-адъютанту графу Бенкендорфу, я из слов его сиятельства увидел, что на мне лежит еще обвинение в ложном показании, самое тяжкое, какому может подвергнуться человек, дорожащий своей честью…
Ваше императорское высочество, позвольте сказать мне со всею откровенностью: я искренно сожалею, что показание мое оскорбило Баранта: я не предполагал этого, не имел этого намерения; но теперь не могу исправить ошибку посредством лжи, до которой никогда не унижался. Ибо сказав, что выстрелил на воздух, я сказал истину, готов подтвердить оную честным словом, и доказательством может служить то, что на месте дуэли, когда мой секундант, отставной поручик Столыпин, подал мне пистолет, я сказал ему именно, что выстрелю в воздух, что и подтвердит он сам…
17 июля 1840 г . А.А. Лопухину
«О, милый Алексис! Завтра я еду в действующий отряд, на левый фланг, в Чечню брать пророка Шамиля…»
12 сентября 1840 г . А.А. Лопухину
«Мой милый Алеша…
…Ты поможешь вообразить, как тяжела мысль, что друзья нас забывают. С тех пор, как я на Кавказе, я не получал ни от кого писем, даже из дому не имею известий…