…У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов кряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их до 6 тысяч, и все время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте, — кажется хорошо! — вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью. Когда мы увидимся, я тебе расскажу подробности очень интересные, — только Бог знает, когда мы увидимся…
…Я вошел во вкус войны и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям этого банка, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными. Только скучно то, что либо так жарко, что насилу ходишь, либо так холодно, что дрожь пробирает, либо есть нечего, либо денег нет, — именно что со мною теперь…..Будь здоров и счастлив.
16 — 26 октября 1840 г . А.А. Лопухину «Милый Алеша.
Пишу тебе из крепости Грозной, в которую мы, т. е. отряд, возвратился после 20-дневной экспедиции в Чечне. Не знаю, что будет дальше, а пока судьба меня не очень обижает: я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую из ста казаков — разный сброд, волонтеры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда… Я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны; но так как, вероятно, мы будем воевать целую зиму, то я успею их раскусить…
Писем я ни от тебя, ни от кого другого уж месяца три не получал. Бог знает, что с вами сделалось; забыли, что ли? или пропадают? Я махнул рукой. Мне тебе нечего много писать: жизнь наша здесь вне войны однообразна; а описывать экспедиции не велят. Ты видишь покорен законом. Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем.
Варвара Александровна будет зевать за пяльцами и, наконец, уснет от моего рассказа, а тебя вызовет в другую комнату управитель, и я останусь один и буду доканчивать свою историю твоему сыну…
Сделай одолжение, пиши ко мне как можно больше…
Прощай, будь здоров…
10 мая 1841 г . С.Н. Карамзиной
«Я только что приехал в Ставрополь, дорогая м-ль Софи, и отправляюсь в тот же день в экспедицию с Столыпиным Монго. Пожелайте мне: счастья и легкого ранения, это самое лучшее, что только можно мне пожелать…
Прощайте; передайте, пожалуйста, всем нашим мое почтение; еще раз прощайте — будьте здоровы, счастливы и не забывайте меня.
Мцыри… По-грузински это означает, во-первых, «послушник», а во-вторых — «пришелец», «чужеземец», прибывший добровольно или привезенный насильственно из чужих краев, одинокий человек, не имеющий родных и близких…
«Ты не можешь вообразить, как тяжела мысль, что друзья нас забывают…»
«Бог знает, что с вами сделалось; забыли, что ли?..» Сначала Лермонтов назвал поэму «Бэри» — «монах».
И эпиграф к ней был предпослан иной: «У каждого есть только одно Отечество».
Храбрец и дуэлянт, он не поспешил выстрелить во время дуэли у подножия Машука, как не стал стрелять и за Черной речкой… «Ведь гений и злодейство — две вещи несовместные…»
Странно. Я гляжу на толпы нынешних правозащитников и миротворцев и думаю…
Неужели Пушкин, Лермонтов, Толстой были менее порядочными людьми, чем нынешние?.. Или — они по-другому видели мир? И войну? «У каждого есть только одно Отечество…»
Странно… Лермонтов воевал с чеченцами, просил об отставке — и не получал ее… Сострадал ли он своим противникам?.. Или просто рассказал об их будущей судьбе, настигшей этот народ через столетие?..
А тогда — Лермонтов воевал. После ранения Руфина Ивановича Дорохова — сына героя Отечественной войны — он принял командование над группой «охотников» — добровольцев, посылавшихся на самые опасные и рискованные предприятия; с тем же отрядом Лермонтов принимал участие в экспедиции в Малую Чечню, «везде первым подвергался выстрелам хищников и во главе отряда выказывал самоотвержение выше всякой похвалы». В конце года поручик Лермонтов был представлен к награждению золотой саблей с надписью «За храбрость». В этой награде император ему отказал.
Как отказал и в отставке.
Узнав о пребывании Лермонтова в Пятигорске, монарх распорядился: «Велеть непременно быть налицо во фронте и отнюдь не сметь под каким бы ни было предлогом удалять от фронтовой службы при своем полку».
Это распоряжение было получено на Кавказе уже после гибели поэта.
Я вырос в сумрачных стенах, Душой дитя, судьбой монах.
Руфин Иванович Дорохов вспоминал: «На каком-то увеселительном вечере мы чуть с ним не посчитались крупно, — мне показалось, что Лермонтов трезвее всех нас, ничего не пьет и смотрит на меня насмешливо… На его натуру, совсем не богатырскую, вино почти не производило никакого действия. Этим качеством Лермонтов много гордился, потому что и по годам, и по многому другому он был порядочным ребенком…
В одной из экспедиций, куда пошли мы с ним вместе, случай сблизил нас окончательно: обоих нас татары чуть не изрубили, и только неожиданная выручка спасла нас».