— Негодяй! Подумать только, он осмелился поставить собственное имя перед именем королевского сына и его матери! И при этом имеет наглость назвать себя смиренным!
Чавену потребовалось несколько мгновений, чтобы успокоиться и продолжать чтение.
«Надеюсь, ваша почтенная гильдия не откажется содействовать мне в разрешении небольшого вопроса, порожденного моими научными занятиями. И я, и королева Анисса, мать и опекунша новорожденного принца-регента, заранее выражаем вам свою благодарность. Благодарность эта будет поистине беспредельна, если вы соблаговолите прислать в замок человека, сведущего по части зеркал, их изготовления, починки, а также их свойств и отличительных особенностей.
Надеюсь, моя скромная просьба не покажется вам чрезмерной. Убедительно прошу не обсуждать ее за пределами вашей почтенной гильдии. Королева Анисса выражает настойчивое желание сохранять мои научные занятия в тайне, ибо они могут вызвать множество нежелательных слухов среди исполненных предрассудков и невежественных людей».
— Далее подпись и печать, — ледяным голосом проронил Чавен. — Что ж, как говорится, залетела ворона в высокие хоромы.
— Но что ты думаешь об этом? Как нам поступить?
— Как поступить? Разумеется, исполнить его просьбу — прислать ему кого-нибудь. Думаю, лучше всего для этой роли подойдешь ты, старина.
— Я? Но я ничего не смыслю в зеркалах!
— Если ты прочитаешь Бистродоса, станешь настоящим знатоком по части зеркал, — Чавен вновь приподнял толстую книгу и благоговейно опустил ее на стол. — Я помогу тебе, чем сумею. Можешь не сомневаться, на брата Окроса ты произведешь впечатление человека, весьма искушенного в каптромантии.
Предложение Чавена так ошеломило Чета, что он не находил аргументов для спора.
— Зачем это тебе? — только и мог спросить он.
— Окрос Диокетиан рассчитывает проникнуть в мои секреты, а вместо этого мы раскроем его грязные намерения, — пояснил Чавен.
Внезапно лицо его залила смертельная бледность.
— Мы должны это сделать, Чет! — воскликнул он. — Ты — единственный, кому я доверяю. Ты не представляешь, сколько бед могут натворить зеркала в руках этого мерзавца Окроса!
Фандерлинг задумчиво покачал головой. Он не сомневался, что Чавен сумеет настоять на своем. Чет тяжело вздохнул и представил, в какую ярость впадет Опал, узнав, что муж ввязался в такую опасную авантюру.
* * *Несмотря на то что Лисийя исцелила ее от кашля и лихорадки, Бриони чувствовала себя не совсем здоровой. Голод и лишения, перенесенные за время долгих скитаний, давали о себе знать. Но если физическое состояние принцессы оставляло желать лучшего, в душе она чувствовала себя как никогда бодрой и жизнерадостной. В компании тяготы пути переносить гораздо легче; колеся вместе с актерами по пустынным равнинам, где редко встречались селения, а тем более города, Бриони уставала куда меньше, чем в одиночестве. Она почти не говорила со своими спутниками, опасаясь, что ее обман раскроется. Впрочем, предосторожности оказались тщетными: прозорливостью отличался не только Теодорос. Уже на второй вечер Эстир Мейквелл подсела к принцессе, гревшейся у костра, и прошипела ей на ухо:
— Я не против того, чтобы ты притворялась мальчишкой. Но смотри, девочка, если ты навлечешь на меня или на нашу труппу какие-то неприятности, тебе не поздоровится. Так и знай, я волосок за волоском вырву твои соломенные патлы.
Бриони поняла, что на так называемую «женскую солидарность» рассчитывать не приходится. Впрочем, у нее в любом случае не было намерения завязать с Эстир дружбу.
Принцесса надеялась, что вместе с бродячими актерами сумеет добраться до Сиана. Но что ждет ее потом? Она была благодарна своим спутникам за компанию, но понимала: в Тессисе они вряд ли смогут ей чем-нибудь помочь. Финн Теодорос, человек с гладкой речью и острым взглядом, пользовался в труппе непререкаемым авторитетом, однако хозяином считался брат Эстир — Педдир Мейквелл, рослый красавчик, питавший пагубную страсть к вину и, если слова поэта не были поклепом, смазливым мальчикам. Актеры решили назвать труппу именем Мейквелла, поскольку он пользовался некоторой известностью. Педдир неизменно играл главные роли и обладал поистине громовым голосом, обращавшим на себя внимание публики. Впрочем, как признавал Теодорос, зычный бас был далеко не единственным достоинством Педдира, порой достигавшего на сцене захватывающих трагических глубин.
— Видел бы ты, дружище Тим, как эффектно он умирает в последнем акте «Ксарпедона», — рассказывал поэт девушке. — Зрители неизменно проливают слезы, когда пронзенный стрелой Педдир на пороге смерти шепчет свои последние слова.