Щенок, воспользовавшись моментом, забился под кровать. Баррик бросил треснувший лук на забрызганный кровью пол и выбежал из комнаты, всхлипывая и бормоча проклятия.
Будь на месте Баррика кто-то другой, Бриони прониклась бы к нему лютой ненавистью. Ненавидеть Баррика она не могла, хотя оправдать его поступок не могла тоже. Злополучный щенок навсегда утратил прежнюю жизнерадостность. Он заметно прихрамывал и стал таким пугливым, что забивался под кровать, стоило кому-то повысить голос. Баррик старался не замечать его, а Симаргил научился различать его шаги и, заслышав их, убегал из комнаты. С тех пор по поведению собаки можно было узнать о приближении принца.
Да любой другой человек, проявивший подобную жестокость, стал бы заклятым врагом Бриони. Из всех дурных качеств человеческой натуры жестокость вызывала у нее наибольшее отвращение. Но она слишком хорошо знала брата и помнила, что приступы ярости являются отражением его страхов и ночных кошмаров, с самого раннего детства с удручающим упорством преследовавших его.
Подчас Баррик вел себя чудовищно, но его самые неприглядные поступки пробуждали у сестры не отвращение, а сострадание. Бриони не сомневалась, что под маской грубости и заносчивости, которой Баррик отгородился от мира, скрывается чуткая и ранимая душа. После смерти их матери одна Бриони знала, что по ночам Баррик часто просыпается в слезах и хватает сестру за руку, чтобы убедиться в реальности собственного существования. Он изводил ее насмешками, но в редкие минуты откровенности говорил, что без нее не смог бы жить. Больше всего на свете Баррик боялся, что после смерти душа его не обретет покоя, что в наказание за богохульство, надменность и гордыню он не попадет на небеса и будет разлучен с благочестивой душой Бриони.
«Мой черный колючий терновник» — так подчас называл Баррика отец. С тех пор как Баррик получил право самостоятельно выбирать себе одежду, он одевался исключительно в черное.
— В отличие от обычного терновника, эта колючка ухитряется колоть саму себя, — грустно шутил король Олин.
Догадывался ли отец о том, что передал младшему сыну тяготевшее над ним проклятие? При мысли об этом Бриони испытывала жгучую боль. То, что жизнь ее обожаемого отца и брата-близнеца отравил душевный недуг, само по себе было ужасно; но тяжелее всего было сознавать, что они тайно договорились сберечь от нее свою тайну. Теперь на все воспоминания Бриони падал отсвет подозрительности — ей казалось, что прошлое проникнуто ложью и фальшью. Самые разные события ее детства, счастливые, тревожные, печальные, порой представлялись ей хитроумными измышлениями, придуманными исключительно ради того, чтоб занять глупую девчонку и не позволить ей вмешиваться в серьезные взрослые дела.
Воспоминания об отце и брате, быть может потерянных навеки, были так мучительны, что Бриони гнала их от себя. «Помогите мне думать о них поменьше, всемогущие боги, иначе я сойду с ума!» — порой молила она. Но все мольбы оказывались тщетными, мысли возвращались вновь и вновь, принося с собой новые страдания, наполнявшие собой каждый день и каждый час Бриони.
Достигнув озерного края вблизи границы Сиана, дорога принялась петлять меж болотистых пустошей и скалистых хребтов крохотного княжества Тайрос-Бридж. За несколько дней пути бродячая труппа не встретила ни одного города, ни даже деревни, где можно было бы дать представление. Запасы съестного быстро истощились, и актеры потуже затянули пояса. На одной из крупных ферм, расположенных уже на территории Сиана, им пришлось забыть о высоком искусстве и помочь фермеру починить загон для скота и построить новый хлев. В награду тот предоставил им кров в сухом и теплом амбаре и несколько раз накормил до отвала. Бриони вместе со всеми таскала тяжелые камни, не обращая внимания на ледяной ветер и дождь. Конечно, принцесса не привыкла к тяжелому труду, но шутки товарищей не давали ей упасть духом. К собственному удивлению, она чувствовала себя почти счастливой.
«Что еще мне остается делать теперь, когда престол, принадлежавший моей семье, захвачен врагами? — спрашивала она себя. — Позабыть о том, что я принцесса, и безропотно возиться в грязи, ворочая камни. Пусть руки у меня стали красными и грубыми, как у простой крестьянки, мне на это наплевать».