— Разумеется, непревзойденного трагика Педдира Мейквелла, — с комическим благоговением изрек Финн. — Ты правильно сказал мальчику: надо быть осторожным с бычьей кровью. Первейшая обязанность всякого любимца публики — пленять взоры зрителей роскошным нарядом. Правда, когда твой герой выходит из жестокой схватки с врагами, не обагрив одежд кровью, это выглядит несколько неправдоподобно. Но кого волнуют такие пустяки?
— Твои тупые шутки мне изрядно надоели. Если бы ты сам стирал костюмы, у тебя бы убавилось остроумия.
— Раз ты так дрожишь над своим костюмом, дружище Мейквелл, почему бы тебе не надеть поверх фартук мясника? — вставил Невин Хьюни. — Этот наряд тебе очень подойдет. Ведь ты орудуешь мечом, как представитель этого славного ремесла.
— Довольно! — перекрикивая поднявшийся смех, вскинул руку Финн Теодорос. — Потрудитесь успокоиться и выслушать меня. К вашему сведению, я внес в пьесу кое-какие изменения. Милейший Хьюни! В первом акте, когда Зосим приходит к Перину и описывает ему укрепления замка Хорса, вместо «покрыт сияющими кристаллами льда» извольте сказать: «покрыт кристальным льда сиянием». Это лучше соответствует стихотворному размеру. Что касается вас, о всемогущий Перин, умоляю сделать над собой усилие и запомнить, что «сребристая луна» и «ребристая луна» — это отнюдь не одно и то же. Вы постоянно путаете эти два слова, отчего ваши реплики приобретают, мягко говоря, странный смысл.
Эти слова вызвали новый взрыв смеха, однако на сей раз Педдир Мейквелл счел за благо не обижаться.
— Да на таком слове, как «сребристая», можно язык сломать, — с ухмылкой заметил он. — Уверен, ты до отказа наполнил монологи Перина этими словечками исключительно для того, чтобы мне досадить. По твоей вине я стану заикой.
— По моей, как же иначе, — рассеянно кивнул Теодорос, пробегая глазами клочок бумаги с пометками. — Да, вот еще что. В той сцене, где три брата идут приступом на Лунный замок, не произносите реплики о грохоте барабанов, пока эти самые барабаны действительно не загрохочут за сценой. — Драматург перевернул свой покрытый каракулями клочок. — О, чуть не забыл. Во втором акте, когда Зория пытается убежать от Хорса, а тот ее хватает, нашему милому Пилни не следует слишком церемониться. Пилни, мальчик мой, ты дотрагиваешься до руки Зории, словно боишься обжечься. Сделай милость, забудь об учтивых манерах и схвати ее так, чтобы она поняла — с тобой шутки плохи.
Пилни залился румянцем и пробормотал себе под нос что-то невразумительное. Теодорос повернулся к Бриони.
— А вот тебе, юный Тим, в этой сцене следует быть мягче и женственнее. Помни, ты богиня-девственница, а не уличная потаскуха. Когда Хорс схватит тебя, прояви кротость и смирение. Не пытайся доказать зрителям, что ты способна дать отпор любому наглецу.
На этот раз пришел черед Бриони смущенно краснеть. Она слишком хорошо запомнила наставления Шасо: если тебя хватают за руку, вырывайся. Когда они играли эту сцену в первый раз, она так вывернула Пилни запястье, что бедняга побледнел от боли. Возможно, именно по этой причине вне сцены он старался держаться от Бриони подальше.
— А где любезнейший господин Бирч? Доуэн, я знаю, что больное колено доставляет тебе много неудобств, и все же прошу: когда Волиос получает от Змеоса сокрушительный удар, не надо опускаться на землю медленно и осторожно. Если зрители заметят, что убитый боится ушибиться, трагедия превратится в фарс.
Гигант нахмурился, но кивнул в знак согласия. Бриони было очень жаль Доуэна, она знала, как он мучается от боли в ногах. Она решила непременно отыскать подходящий материал и сделать подушечки для его распухших коленей.
Теодорос продолжал давать указания. Он изменил несколько мизансцен, дабы у Фейвала и Хьюни, игравших Зуриал и Змеоса, была возможность проскользнуть в гримерную, скинуть с себя костюмы, облачиться в доспехи и предстать на сцене уже в образах воинов божественной армии, которую Перин ведет на цитадель бога Луны. К немалому удовольствию Фейвала, в четвертом акте драматург сократил монологи Зуриал — коварной богини, державшей Зорию в заточении, пока Змеос и Хорс сражались против Перина и его сподвижников.
Поправки были внесены и в сцену смерти Хорса. Так как Пилни имел удручающее обыкновение понижать голос, когда требовалось говорить как можно громче, драматург передал большую часть его заключительных монологов Хьюни — тот, по словам Теодороса, хотя и не давал себе труда постичь смысл сказанного, зато ревел, как голодный телок. Замечаниям, изменениям и советам не было бы конца, если бы в переулке не появился хозяин таверны. Он осведомился, намерены ли актеры начать свое дурацкое представление или решили выждать, пока рассерженные зрители разнесут его постоялый двор в щепки?