— Я не говорил этого! — возопил Фебис. — Проклятая шлюха! Она лжет!
— Итак, каково бы ни было преступление и в каких бы дальних странах ни скрывался преступник, — даже бровью не поведя, продолжал автарк, — наказание наступит неотвратимо. — Он повернулся к верховному жрецу. — Пангиссир, приведи жреца-эксола.
Фебис вновь завопил, и его вопль был полон такого отчаяния, что по спине Пиннимона Вэша забегали мурашки.
— Нет, нет! Я никогда не говорил ничего подобного, бесценнейший! Прошу тебя, прошу!
Задыхаясь и заливаясь слезами, Фебис на коленях пополз к каменному ложу. Двое дюжих гвардейцев из когорты «леопардов» выступили вперед и преградили ему путь. Тогда он повис у них на руках, его рыдания стихли, сменившись жалобными стонами.
Через несколько мгновений явился жрец-эксол — тощий, темнолицый, остроносый человек, по виду уроженец южных пустынь. Поклонившись автарку, он уселся на полу, скрестив ноги, и открыл плоскую деревянную коробку, словно готовился к игре в шанат. Затем жрец расстелил на полу кусок ткани размером с небольшое одеяло, извлек из коробки несколько предметов, похожих на куски свинца, и бережно разложил их на подстилке. Закончив приготовления, он устремил выжидающий взгляд на автарка. Тот едва заметно кивнул.
Тонкие длинные пальцы жреца передвинули два серых предмета, и конечности Фебиса, бессильно повисшего на руках стражников, внезапно напряглись. Солдаты выпустили его, и он камнем рухнул на пол. Еще одно движение фигур — и несчастный Фебис принялся корчиться и хватать ртом воздух, руки его и ноги сотрясала мелкая дрожь. Новая перестановка — и его вырвало целым потоком крови. Потом Фебис затих на залитом кровью полу, его остекленевшие глаза уже не выражали ни мольбы, ни ужаса. Жрец-эксол собрал свои фигуры в коробку, молча поклонился и удалился восвояси.
— Разумеется, страдания могут длиться дольше, — пояснил автарк. — Гораздо дольше. Стоит разбудить существо, дремлющее в человеческой утробе, и оно превратит твою жизнь в пытку. Иногда проходит несколько дней, прежде чем оно начнет пожирать внутренности своего хозяина. И все эти дни тот, изнывая, молит о смерти как об избавлении. Я ниспослал Фебису быстрый конец из уважения к его матери, которая доводилась родной сестрой моему отцу. Мне горько, что пришлось пролить драгоценную кровь нашего рода, но иного выхода у меня не было.
Сулепис в задумчивости взглянул на кровавую лужу и кивнул слугам, давая знак убрать кровь и тело Фебиса. Затем вновь обратил свой взор на Дайконаса Во.
— Знай, что расстояние мне не помешает. Если бы Фебис скрылся от моего гнева в Зан-Картуме или даже в дебрях Эона, где обитают демоны, возмездие неминуемо настигло бы его. Надеюсь, урок не прошел для тебя даром, Во. Теперь ступай. Ты более не принадлежишь к когорте «белых гончих». Тебе выпала честь стать моим охотничьим соколом, соколом властелина Всего Сущего. Любой из моих подданных мечтает о такой чести.
— Да, бесценный.
— Все, что тебе следует знать, сообщит верховный министр Вэш.
Сулепис знаком приказал солдату идти, однако тот не двигался с места. Глаза автарка угрожающе прищурились.
— Почему ты медлишь? А, ты хочешь услышать, какая награда ожидает тебя, если ты выполнишь поручение успешно. Можешь не сомневаться, награда будет достойной. Я щедр со своими верными слугами и суров с теми, кто обманул мое доверие.
— Я не сомневаюсь, бесценный. Но мне хотелось бы знать, не носит ли девица Киннитан в своей утробе такое же… насекомое. А если носит, почему бы не применить к ней этот способ.
— Что скрывается в ее утробе, тебя не касается, — отрезал автарк. — Я хочу получить ее живой, а значит, этот способ не годится. Ты должен доставить ее в Ксис целой и невредимой, понял? У меня есть определенные намерения на ее счет. Сегодня же вечером ты отплывешь в Иеросоль. Прежде чем наступит Праздник середины лета, девчонка должна быть здесь, или же тебе придется горько пожалеть о собственной участи. — Автарк устремил на солдата пронзительный взгляд. — Задавая слишком много вопросов, ты искушаешь меня разбудить маленькую свирепую тварь, отныне обитающую в своем теле, и подыскать другого исполнителя — менее разговорчивого.