Мы сидим в абсолютной тишине, которую нарушают проезжающий по трассе транспорт, трепет деревьев и причмокивания Макса.
Раньше меня ужасно раздражало, когда люди издавали звуки во время приема пищи, но сейчас я знаю, что есть куда более страшные человеческие пороки, чем чавканье.
Он тянет губами чай вместе с воздухом, издавая при этом странные булькающие звуки. Спустя несколько минут я даже начинаю находить это зрелище умилительным.
- Прости. Так делать нельзя, - извиняется сосед, заметив, как я буквально сверлю его глазами.
- Ерунда. Пей, как тебе удобно.
- Он ужасен. Никакого вкуса. Как будто землю растворили в воде. Не могу его пить иначе.
- В школе на обед нам всегда давали черный чай в грязных граненых стаканах. На вкус и на вид он был, как ржавая вода. В колледже продавали заварочные пакетики самого дешевого чая в пластиковых стаканчиках. Нужно было еще отстоять в очереди к чайнику, чтобы приготовить этот напиток Богов. Дома я всегда пила какао или кофе с молоком. Но однажды меня угостили мятным чаем. И это был самый вкусный чай в моей жизни.
- Мой мятный чай? – спрашивает Макс, тыкая себя пальцами в грудь.
Я киваю и одариваю его широкой улыбкой.
- Ты мне сейчас льстишь, да? – спрашивает сосед, изображая на лице подозрение.
Я поднимаю руки, будто хочу сдаться.
- Говорю только правду и ничего кроме правды.
Макс улыбается, когда осознает, что открыл для меня что-то с лучшей стороны.
- Каково было находиться на той игре и не знать, выживешь ты или нет? – неожиданно спрашивает сосед.
Такие вопросы для меня, как ведро ледяной воды, вылитой на голову. Они сразу возвращают в реальность, снимают любую усталость и бодрят лучше крепкого кофе.
- Только не говори, что ты затеял эту поездку ради ответов на свои вопросы.
- Конечно же, нет. Можешь не отвечать, если не хочешь. Я просто… Не знаю… Это банальное любопытство. Извини за это. – Макс опускает голову, стыдясь смотреть мне в глаза.
Я протягиваю ему раскрытую ладонь, и он кладет на нее свою.
- Перестань постоянно извиняться, – говорю я соседу.
В ответ он лишь кивает. Я прячу руки в карманы куртки и отворачиваюсь, не желая встречаться с ним глазами, когда начну говорить об игре.
- Я с самого начала ждала смерти. Каждую игровую ночь смотрела на двери кабины, и все ждала, когда они откроются. Но никто не приходил. Вместо этого они по очереди убивали моих друзей. Одного за другим. Не успевала я опомниться, как это происходило снова. Снова и снова, по кругу. А я все ждала, когда этот круг оборвется. Но это не кончалось до тех пор, пока я не потеряла всех. Я боялась умереть, но в тот день оставаться в живых было даже страшнее.
К тому моменту, когда я заканчиваю говорить, воротник кожаной куртки Макса становится мокрым от моих слез.
- Я рад, что ты согласилась поехать со мной. – Макс поднимается с места.
- Ты так быстро меняешь темы, – вытирая ладонями мокрое лицо, я тоже встаю с неудобного пластикового стула.
Макс виновато улыбается.
- Идем. Нам еще ехать и ехать.
Мы возвращаемся в машину, так и не допив чай.
Когда Макс трогается с места, я замечаю на его лице обеспокоенность. Он так хотел узнать, каково это, побывать на той игре. Но стоило мне заговорить об этом, и он впал в настоящий ужас.
25 глава
На игре
Тук-тук-тук.
Она все ближе подходит ко мне.
Тук-тук-тук.
Тонкие губы Софии искривлены в странной почтительно-восхищенной улыбке. Она смотрит на меня гордым обожающим взглядом. Кажется, для нее я – герой.
Не желая на нее смотреть, я отворачиваюсь.
Раздаются аплодисменты.
- Поздравляю! Ты победила! – восклицает она.
Сколько же восхищения в ее кислом маслянистом голосе.
- Хочешь знать, какая у него была роль?
Я ничего не отвечаю.
- Не хочешь знать, какая роль была у Марка? – спрашивает она протяжным, почти певучим, голосом.
Тук-тук-тук.
Она стоит прямо за мной.
- Повернись и ответь на вопрос, – настойчиво произносит она.
Я остаюсь сидеть неподвижно.
София дает мне пинка. Каблук ее туфли, словно проделывает дыру в позвоночнике. Это пронизывающая боль, но я не издаю ни звука. На сегодня с меня хватит слез.
- Повернись! – она взрывается истерическим криком. – Повернись!
В руке я зажимаю нож, который выудила из тела Марка пару минут назад. Он умер быстро, почти мгновенно. Я не могу оторвать глаз от его мертвого тела. Не могу забыть грустной улыбки, которой он меня одарил перед тем, как смерть застыла на его лице.
- Кто ты? – ломающимся голосом спрашиваю я, поворачиваясь к ней боком.
- А кто я, по-твоему? – парирует она своим фирменным слащаво-ядовитым тоном.
Я прячу нож под правым бедром в надежде, что она его не заметит.
- Маньяк, – высказываю я предположение.
Она начинает смеяться. Заливается диким хохотом, и краем глаза я вижу, как от смеха она вскидывает кверху голову.
- Из твоих уст это звучит особенно смешно, – она снова заходится лающим смехом.
Хоть бы она захлебнулась в этом приступе.
- Я никого не убивала. Вы все сделали за меня, – говорит она, успокоившись.
- Это все – воплощение твоих садистских фантазий? – спрашиваю я, смотря ей в глаза.
Надеюсь, в моем немигающем ледяном взгляде она видит эту всепоглощающую ненависть к ней.
- Это все – всего лишь игра. – София расставляет руки в стороны и невинно улыбается.
- Но не для тебя. Ты ведь получила удовольствие, больная на голову, тварь! – кричу я озлобленным голосом.
Она меняется в лице.
- Ты же после каждого убийства светилась от счастья! А когда казнили Анжелику, тебе только не хватало бенгальской свечи в руке и рождественской музыки. Тогда бы ты точно бросилась танцевать вокруг электрического стула. Какая же ты ненормальная! – продолжаю я, несмотря на растущее безумие на лице Софии.
Она сжимает руки в кулаки. Впивается ногтями в собственную кожу, пока сверлит меня глазами.
- Тебя избивала мать или отчим насиловал каждую ночь? А может, над тобой издевались в школе? Или нет? Какое у тебя оправдание? – требовательным голосом спрашиваю я.
- Замолчи, Ада. Ты не хочешь умереть здесь. Поэтому, замолчи! – строгим тоном отвечает она.
Я вижу, что ей с трудом удается держать себя в руках. Но мне уже не остановиться. Я хочу добить ее, довести до предела. Пусть ей хоть немного станет также больно.
- Запугивание, ограничение других в свободе, получение удовольствия от чужих мучений, помешанность на оружии. Я знаю, чем ты больна, София. Знаю, – произношу я едким тихим голосом.
Она садится на корточки передо мной. Теперь, мы смотрим друг другу в глаза.
- Знаешь… Другие ненавидят, когда я ставлю им диагнозы. Но я поставлю еще один.
Она хватает меня за волосы, но я продолжаю говорить.
- У тебя садистическое расстройство личности. Ты никакой не гений, София. Ты такая же больная, как сотни других убийц.
Я выплевываю слова ей в лицо.
За волосы она тянет мою голову, разворачивая лицом к себе. Смотрит на меня своими безумными сверкающими темными глазами, белки которых налиты кровью.
Ей нравится смотреть, как натягивается кожа на моем лице, и поэтому она тянет еще сильнее. Видеть удовольствие на ее лице мне совсем не страшно. Я достаточно увидела за сегодняшний день.
Она может снять с меня скальп, выдавить мне глаза, отрезать по очереди пальцы, засунуть дуло пистолета в рот и выстрелить. Но ничего из этого не станет хуже всплывающих перед глазами картин.
Сегодня у смерти было мое лицо, тихо подкрадывающейся из-за закрытой двери с ножом в руке. Она принимала мой облик, мы становились с ней единым целым, да так сроднились, что в итоге победили.
Но она не отпускает меня, засела в голове и шепчет о незавершенной игре. Мы научились слаженно работать. Поэтому, я, не подавая вида, достаю правой рукой, спрятанный под бедром окровавленный нож. В последний раз смотрю в ее сумасшедшие глаза и на дрожащий от удовольствия подбородок, а затем резко ударяю ее ножом, целясь, впервые за день, в самое сердце. Она почти сразу разжимает из рук мои влажные волосы, раскрывает рот и падает.