- Теперь тебе и ма-а-ама моя не нравится?!
- Да послушай же! – Юра решил не сдаваться. - Этот мужик - ходячая энциклопедия! Оказывается, раньше Чистые пруды назывались «Погаными» из-за отходов, которые регулярно туда выливались.
- И что-о-о?
- Ничего. Своими историями он спас нам день и теперь его все почтительно величают Петрович. А что у тебя?
Юлька, засунув мужнин прокол, как туза, внутрь ажурного лифчика, молча встала из-за стола и покинула кухню.
- Ничего интересного. У нашего директора лысина потеет, - донёсся её обиженный бубнёж из глубин коридора.
Без «Одноклассников» и «Фейсбука» было не просто скучно, а ску-у-учно до мозговых судорог. Без одобрения виртуальной толпы всё казалось неправильным и лишённым смысла. Ощущение было такое, как будто тебя взяли и стёрли из жизни. Чувство растерянности, как и желание выместить непонятную злость на ком-то более слабом, возрастали в прогрессии с каждой прожитой вне «жизни» минутой.
Лишённая родного и понятного цифрового пространства, несчастная Юлька с отвращением смотрела на серый, безрадостный мир за окном московской многоэтажки. Мир реальных людей – скучный и пресный до обморока, не встречая преграды из фантиков, эльфов, светского трёпа и лайков, нагло протягивал руки в уютное гнёздышко семьи Ляпиковых.
Все новостные каналы с садистской радостью смаковали несчастья людей, загнанных «Зверем» в тёмные дебри реальности.
Юра тихо вздыхал и крыл, не стесняясь жены, того, кто обрушил жизнь на планете Земля.
Все СМИ, единодушно, назвали злосчастный вирус «самой масштабной катастрофой двадцать первого века». За несколько дней цифровое исчадие ада причинило бед больше, чем все локальные войны нового века. Срочно созданный совет по компьютерной безопасности назначил награду в триллион долларов тому, кто обезвредил бы «Зверя» и нашёл преступника, создавшего его. Но всё было тщетно.
Жизнь, охромев на обе ноги, тихо плыла в мутном потоке человеческого отчаяния, и даже солнечный март, аномально тёплый в этом году, не смог пробудить в потерянных душах надежду.
- Если кто-то хотел Апокалипсис, он его получил, - невесело усмехнулся Юра, бесцельно таращась на белые поливинилхлоридные облака (Юлькиной «довирусной» реновации) натяжного потолка фирмы «Мечта».
Не отрывая головы от диванной подушки, он перевёл глаза на запылённую полку с книгами, чудом выжившую в череде генеральных уборок супруги, и грустно вздохнул.
- Может усну, - с надеждой подумал он, выбирая книжку потоньше.
Выбор пал на Пушкина. «Наше всё,» - вспомнилась ему избитая фраза.
- Всё – так всё, лишь бы не было скучно….
Поэт! Не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдёт минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься твёрд, спокоен и угрюм.
Ты царь: живи один…[24]
Он поймал себя на мысли, что тянется рукой к айфону, чтобы поделиться с друзьями поразившими (до мурашек) строчками.
- Совсем забыл….
За отсутствием виртуальной поддержки, Юра отправился в спальню к жене не в силах сдержать нахлынувший восторг.
- Это ты что ли «царь»? – не взглянув на мужа, бросила Юлька, в третий раз, с остервенением, перекрашивая ногти на левой руке. – Чем стихи писать, лучше бы мусор вынес.
- Дура, - обиделся Юра.
Хлопнув дверью, он вернулся в гостиную, снова улёгся на мягкий диван и с головой погрузился в волшебный мир Пушкина.
И почему он бежал этих строк: чистых, прозрачных, исполненных высшим, божественным смыслом и легкозвучной гармонией? Не было времени? Чушь! Это к старости время летит, уплотняя ряды пахнущих тленом дней на лысеющем поле отмеренной жизни. В детстве, Хронос приходит к тебе отобедавшим змеем, и ты проклинаешь ленивую гадину за смертельную скуку и остановившийся полдень над своей головой.
Первая компьютерная игра, подаренная ему озабоченной его пубертатом матерью, помогла убить поганого змея. Часы превратились в секунды, «дитё было дома», все были счастливы.
Он не поднялся с дивана даже на женино призывное: «Ю-ю-ур,» - с супружеского ложа. Магия Слова, прикоснувшись к душе, не отпустила его; словно слепец, обретший чужое плечо, он вошёл в таинственный мир неразгаданных смыслов, прекрасный и чистый в своей первозданности, мир, надёжно сокрытый от неимеющих.
Утром в метро он не был один. Рядом с ним незримо присутствовал Пушкин, любезно улыбаясь в ответ на глубокий поклон Толстого так же, незримо, оберегавшего от пошлости жизни кого-то в толпе полусонных людей.