Автобус тряхнуло. Елисей приоткрыл тяжёлые веки. Он изменился: за время бешенной страсти с Алисой румянец исчез и лицо превратилось в бледную маску Пьеро, голубые когда-то глаза смотрели на мир стальным неприятием жизни.
Обморок любви, случившийся с ним у моря на пахнущем потом песке под крик похотливых чаек и хохот пенистых волны, смердел во рту металлическим вкусом смерти. Всё было не так: исчезла радость Творца, наполнявшая смыслом серые будни московского мальчика, нашедшего счастье в красках и белом, бездонном холсте. Он будто ослеп. Жизнь после встречи с Алисой превратилась в вечную тьму безнадёжности и это его пугало.
Деревня Ключи, принадлежавшая когда-то помещику Голованову, ничем особым не отличалась от множества подобных ей весей, доживающих «старушечий» век, - слишком немощных и памятных прошлым, чтобы соблазнять молодую поросль на жительство в скучной глуши. Она оживала лишь к лету как ручей в половодье; наполняясь дачной ордой бранилась, вздыхала, качала скрипучими ставнями, по-своему радуясь возвращению жизни. Десять старух, корова, да шесть мужиков (постоянные жители деревни Ключи) доживали свой век по старинке: в тиши своих огородов, благодаря Бога за хлеб и доброго батюшку Иоанна окормлявшего их в церкви Святого Духа без малого сорок лет.
Старец Иоанн (в миру Николай Петров), восьмидесяти лет отроду, был среднего роста, почти бестелесный, белый как лунь, с длинной седой бородой. Возможно, беспомощный вид старика, поначалу, смущал не знавших его в облачении, но пронзительный взгляд медового цвета глаз из бездонных глазниц аскета, взгляд разящий и сострадающий, выдававший в нём силу познавшего Тайну святого, навсегда стирал из ума иллюзию бренного тела.
Сила Святого Духа, пылавшая в старце, как маяк на высокой скале, привела Елисея в благодатную гавань отца Иоанна два года назад; в то лето он, по приглашению друга (студента третьего курса Суриковского института) приехал в Ключи готовиться к поступлению в «Глазуновку»: писать пейзажи и всех согласных позировать ему стариков. Отца Иоанна юноша увидел на службе, и Тайна случилась: Елисей Воробьёв, по зову души, принял крещение.
О себе старец молчал, а Елисей, не решался спрашивать. Да и зачем? Священник, прошедший советский концлагерь, войну, клевету и предательство паствы был для него вроде символа веры: сильный, надёжный, терпеливый и мудрый, каждое слово которого дарило покой ранимой душе. Он был единственным (кроме матери), кто верил в его талант и единственным, кому Елисей мог и хотел исповедоваться.
- Талант дан Богом, - говаривал ему старец, - и должен вернуться к Богу. Ты же читал Евангелие? - юноша кивал головой. - Что говорит Господь? «Будьте совершенны как Отец Ваш Небесный,» - в этих словах – мудрость Святого Писания. Для того и даётся талант, чтобы человек мог совершенствоваться, и Бог тебе в помощь, ибо без Бога никакой талант не даст достойных плодов.
К исповеди Елисей опоздал; стоя в притворе он слушал как отец Иоанн возносит Богу молитвы. На словах: «Оглашенные, главы ваши Господу преклоните,» - юноша вздрогнул, как будто бы это он, Елисей Воробьёв, был оглашенным, осквернённым грехом язычником, недостойным стоять рядом с чистыми.
Служба закончилась. Юноша маялся взглядом по далёким иконам, Голгофе, кануну, усталой фигуре отца Иоанна, не смея войти под сень разящего купола: там, с высоты, непоновлённый Христос, станет взирать на него, окаянного Елисея, и плакать, – он это чувствовал. Он дождался пока отец Иоанн выйдет из храма и лишь тогда осмелился подойти под благословение старца.
- А ты повзрослел, - заметил батюшка, как опытный врач, вглядываясь в осунувшееся лицо крестника.
Елисей промолчал. Долгих три месяца он не был у крёстного и сейчас не знал, что сказать, как опечалить добре сердце батюшки своим поражением. Старец всё понял.
- Ну коли так, - сказал он со вздохом, - пойдём, посидим, - солнышко видишь какое сегодня ласковое.
Священник взял Елисея за локоть и повёл к старой скамейке за храмом, куда обычно приходил отдыхать после службы. Чёрный, будто на вырост, подрясник, подпоясанный простым ремешком, удивительным образом, делал и без того бестелесное тело старца почти невесомым.
Предосеннее солнце, действительно, ласковое, изливало на них доброту и любовь; лёгким как пух касанием, солнце нежило бледные щёки, и мёртвая сталь равнодушия стала сползать с Елисея как чужая одежда. Сердце его оттаяло; жизнь возвращалась к нему горячим стыдом и тревогой о матери.
- Что твоя матушка, Инна Аркадьевна? Жива-здорова? – старец как будто читал в думах несчастного.
- Всё нормально, батюшка Иоанн, спасибо. Хотя…, - Елисей покраснел, - не знаю. Она… как будто бы постарела…. Говорит, что устала, но я же вижу…, что-то не так.