— Как же вы на нее смотрите?
— С точки зрения полезности и бесполезности. Я бухгалтер, и, по–моему, в жизни самое главное — бухгалтерский учет. Именно поэтому мистер Идз повысил меня до должности секретаря и казначея корпорации. Он чувствовал мою хватку. У нас существует негласное правило: если дело рискованное, лучше за него вовсе не браться, независимо от того, какую пользу оно принесет в случае успеха. Таков наш основной закон, никогда не нарушаемый. Стоит, замыслив убийство, обратиться к нему — и что получится? Риск слишком велик, так что вопрос отпадает. Нехороша сама идея. Вся загвоздка в дебете и кредите, а принимаясь за убийства, вы начинаете с чересчур большого дебета. Любую в мире задумку следует представить себе под углом выгод и потерь, другого пути не существует.
Рассуждая о выгоде, я имею в виду заработанную прибыль, а не значение слова в том смысле, как его понимаете вы или юристы. Я говорю о выгоде де–факто, а не де–юре. Возьмем годовой доход, который я буду получать оставшуюся часть жизни от переданных в мое владение акций «Софтдауна». Этот доход можно назвать незаработанным, но в действительности я заслужил его годами беспорочной службы в компании. Иными словами заработал потому, что заслужил. Для контраста рассмотрим прибыль от акций Сары Джеффи, доставшихся ей после смерти отца.
Он повернулся в своем кресле.
— Миссис Джеффи, ответьте, сделали ли вы что–нибудь для корпорации? Назовите только одну, самую простую вещь, мелкую или крупную. Ваш годовой доход от акций «Софтдауна» и дивидендов за последние пять лет превышал пятьдесят тысяч долларов. Заработали вы хоть цент из этих денег?
Сара Джеффи смотрела на него во все глаза.
— Мой отец заработал.
— Но вы, лично вы?
— Конечно нет. Я вообще никогда не работала.
— Возьмем вас, мистер Хафф. Чего, собственно, вы добиваетесь? Требуете доли от софтдауновских прибылей. С точки зрения законников вы, возможно, и правы, но ни вами, ни людьми близкими вам тоже ничего не заработано. Разве я не прав?
На лице Хаффа застыло вполне терпеливое выражение.
— Совершенно правы. Но я не чувствую сожаления от того, что меня причислили к одному классу с очаровательной миссис Джеффи. — И он послал сидящей рядом Саре неотразимую улыбку.
Питкин снова высморкался.
— Теперь вы понимаете, что я имел в виду, называя главным в жизни бухгалтерию?
Вульф кивнул.
— Ваши выкладки не так уж сложны для моего разума. Теперь относительно мисс Идз. Разве ее позиция не совпадала с позицией миссис Джеффи? Разве она тоже не была паразитом? Или интерес, который она в последнее время проявляла к делу, перевел ее в класс зарабатывающих?
— Нет. Ее занятия нельзя причислить к прогрессивной деятельности, скорее, она мешала.
— Значит, не зарабатывала? — уточнил Вульф.
— Совершенно верно.
— И ничего не заслужила?
— Совершенно верно.
— Но через неделю она получила бы право на девяносто процентов капитала корпорации, оставляя вам только жалованье. Разве это не прискорбно?
— Да. Именно так мы и думали.
— И, наверное, с большей, чем обычно, теплотой, поскольку, будучи ярым антифеминистом, вы не переносите женщин, чем–то владеющих или управляющих?
— Неправда.
— Так сказала Гудвину мисс Дьюди.
— Мисс Дьюди с ее язвительностью нельзя доверять. О женщинах я знаю только то, что их поведение полностью противоречит правилам бухгалтерии и не позволяет платить им больше, чем они заработали. А благодаря многочисленным дефектам в способностях и характерах, они в состоянии добыть денег только на пропитание. Исключения очень редки.
Вульф оттолкнул свой поднос, положил ладони на подлокотники кресла и медленно перевел взгляд слева направо — от Холмера к Дьюди — и снова назад.
— Думаю, что наша встреча подошла к концу, — - сказал он довольно миролюбивым тоном. — Вряд ли мы хорошо провели вечер, независимо от того, заработали что–то или нет — по определению мистера Питкина. — Он поднялся с кресла. — Мистер Паркер, вы пройдете со мной? Я бы хотел проконсультироваться с вами прежде, чем выбрать определенную позицию.
Предпочтя, как обычно, окольный путь вдоль стены, он двинулся к двери. Там к нему присоединился Паркер, и они вышли вместе. А я принялся вербовать сторонников продолжения возлияний, каковых и получил. Большая часть их покинула свои места. Виолетта Дьюди увлекла Сару Джеффи пошептаться в дальний угол. Энди Фомоз без приглашения присоединился к ним, но поскольку, несмотря на разницу положений и характеров, они не выказали ни малейшего раздражения, я не стал вмешиваться. Когда все получили у бара желаемое, я присел на краешек письменного стола Вульфа, закрыл глаза и начал вслушиваться в легкий шумок, создаваемый обществом.
Я был согласен с Вульфом. Мне уже хватило их присутствия хотя бы потому, что никакого прозрения оно не принесло. А Вульфу? Я поплотнее смежил веки, сосредотачиваясь, и за фоном болтовни пропустил звук открывающейся двери, но болтовня внезапно утихла, и я открыл глаза. Они вернулись. Паркер подошел к Саре, а Вульф к своему письменному столу, но садиться он не стал, оглядывая собравшихся.
— Мисс Дьюди и вы, джентльмены, я не готов к вынесению решения. Уже за полночь, и я должен обдумать все виденное и слышанное. Пообещаю только, что Паркер не предпримет ни единого шага в пользу миссис Джеффи до тех пор, пока завтра в течение дня не получит моего согласия. Предварительно он известит вас через мистера Холмера.
Его слова приняли не безоговорочно. Как ни возвращали Холмер с Брукером, самые громкие и активные протесты исходили от Ирби и Энди Фомоза. Ирби настаивал, чтобы, внимательно изучив документ его клиента, присутствующие признали его подлинность. А Фомоз пытался выяснить, когда его сделают директором и сколько ему будут платить. Пока продолжалась суматоха, Бернард Квест принялся в чем–то настойчиво убеждать Сару, но поскольку она лишь качала головой, я решил, что он не преуспел в своих намерениях.
Первым сдался и покинул нас Фомоз. Внезапно махнув рукой, он устремился в холл, и мне, поспешившему за ним, довелось увидеть только его спину, исчезающую за поворотом улицы. Следующей без эскорта удрала Виолетта Дыоди, а потом Джой Брукер и Оливер Питкин. Бернард Квест ушел один, как и Перри Холмер. Единственным человеком, пожавшим мне руку на прощание, был Эрик Хафф, удалившийся вместе со своим адвокатом Ирби.
Последними уходили Сара Джеффи и Натаниел Паркер. Закрывая за ними дверь и навешивая цепочку, я чувствовал полное благодушие. Пускай, черт побери, провожает ее куда угодно: я по–прежнему лидировал с делом о пальто и шляпе.