Мы вышли вместе. Он двинулся к западу, а я на Леонард–стрит. Мне предстояло заняться Фомозом или Питкином. Дорогой я проголосовал за Питкина.
15
В пять часов субботнего утра я сидел в кабинете на Леонард–стрит, изучая бумаги из папки. Питкина отпустили домой получасом раньше из другого помещения. Комната, в которой находился я, предназначалась для хранения документов, а отчет в моих руках касался передвижений Джоя Брукера вечером четверга после его ухода от Вульфа. Точность некоторых утверждений Брукера вызывала сомнения, и я пытался отыскать зацепку, позволившую бы говорить о том, что ездил он вовсе не домой в Бруклин, а к Саре Джеффи или Дафни О’Нейл.
Внезапно чей–то голос произнес:
— Эй, Гудвин, легче на поворотах!
В комнате сидели еще помощник районного прокурора и два клерка, разбиравшие бумаги, голос принадлежал помощнику прокурора. Я зевнул. При том, что я действительно спал на одну треть, смешно было притворяться, будто я в состоянии читать.
— Внизу есть комната с диваном, — сообщил кто–то из них. — Сейчас там никого нет. Сегодня суббота.
Я бы заплатил миллион долларов, лишь бы очутиться в постели, и потому отказался. Взамен я встал и объяснил, что пойду ненадолго прогуляться. Но сделал по–другому. Уже ступив на тротуар, я с удивлением обнаружил, что на улице светло. Утреннее солнце помогло мне разогнать сон и вернуть точность зрения. Скоро я поймал такси и назвал шоферу хорошо знакомый адрес.
Тридцать пятая Восточная улица была пустынна, когда я, расплатившись с водителем, выбирался из машины. Парадную дверь, очевидно, закрыли на цепочку, и я, вместо того, чтобы подняться на крыльцо, спустился по четырем ступенькам к черному ходу и позвонил. Сигнал должен был раздасться в кухне и в комнате Фрица. Послышались шаги и возня у двери. Фриц обозрел меня через глазок и только потом открыл.
— Великий боже, — промолвил он, — ты ужасно выглядишь.
Я объяснил, что забежал именно исправить внешний вид, извинился за беспокойство и поднялся наверх. Мимо кабинета я прошел, даже не заглянув в него, проник в свою комнату, принял душ, побрился и переменил одежду на чистую. В результате я стал выглядеть либо лучше, либо нет, но самочувствие улучшилось значительно. Снизу до меня донеслось движение на кухне, и я прошел туда. Фрид надевал передник.
— В чем дело? — спросил я. — Сейчас только половина седьмого.
— Апельсиновый сок через две минуты, завтрак — через десять.
— Я ухожу.
— Сперва поешь.
Я подчинился. Фриц составил мне компанию, сидя на табурете и зевая во весь рот. Неожиданно он заметил:
— Это становится традицией.
— Что именно?
— Ранний завтрак. Вчера немного позже, чем сегодня, я подавал Вульфу и Саулу яйца–пашот.
Моя рука, несущая к губам блины, замерла на полпути.
— Что ты делал?
— Подавал Вульфу и Саулу яйца–пашот.
Я положил блин куда следовало и медленно разжевал его. Саул Пензер выглядел хуже, а работал лучше любого сыщика, о котором мне когда–нибудь приходилось слышать. Он был настолько хорош, что мог трудиться в -полном одиночестве, получая больше, чем всякий другой. Когда Вульфу требовалась помощь, его выбор в первую очередь падал па Пензера. Мы сотни раз прибегали к его услугам.
Я небрежно спросил:
— Саул, значит, работает за меня?
— Понятия не имею. О делах Саула мне ничего не известно.
Слова Фрица не вызывали сомнения. Очевидно, ему велели говорить со мной только о раннем завтраке с Саулом, и ни о чем кроме. Я не стал тратить энергию, вытряхивая из него остальное: мне уже случалось так поступать и все безрезультатно.
Направляясь к выходу, я заглянул в кабинет. Почта за пятницу не содержала ничего срочного. В памятном блокноте и в календаре не нашлось ни единого намека на дела с Саулом, но в сейфе я обнаружил нечто, указывающее на них. Из сейфа я собирался взять небольшую сумму взаймы. Один из ящиков сейфа разделен пополам перегородкой. В правой его части лежат деньги на мелкие, а в левой — на непредвиденные расходы. Доставая из правой части пять двадцаток, я заметил слева листок бумаги и вытащил его. Надпись аккуратным почерком Вульфа гласила: «6.27, 2000 д. Н. В.». Согласно давно установленному порядку, в левой половине ящика обычно хранятся пять тысяч долларов в сто- двадцати- и пятидесятидолларовых купюрах. Беглый взгляд сказал мне, что традиционная сумма претерпела значительные изменения: исчезли две тысячи. Этот факт был настолько интересным, что я бы непременно забыл попрощаться с Фрицем, если бы он не услышал, как я выхожу из кабинета, и не появился в холле навесить на дверь цепочку. Я попросил не сообщать Вульфу ни о чем, кроме моего раннего завтрака.
Возвращаясь в такси на Леонард–стрит, я пытался сообразить, как Саул поступил с двумя тысячами, надеясь, что речь идет о Присцилле Идз. Я сочинил целый список догадок, начиная с поездки в Венесуэлу для проверки Эрика Хаффа и заканчивая подкупом Энди Фо–моза для выяснения того, о чем говорила ему жена. Ни одной из теорий я не принял.
Пять упомянутых часов сна на старом горбатом диване мне перепали где–то между пятницей и понедельником с четырех до девяти утра. Хорошенько поразмыслив, я бы дал, конечно, полный отчет о сотне других моих занятий в течение означенного периода, но, сомневаясь в пользе такой подробности, с вашего согласия предпочитаю их опустить. Я искал ответы на дюжины вопросов на Двадцатой улице, на Леонард–стрит и Центральной улице. Я прочитал десятки тысяч слов в донесениях и служебных записках. Большую часть воскресенья я провел в полицейской машине с шофером в форме и постановлением, подписанным комиссаром, которое перечисляло длинный ряд людей, так или иначе связанных с подозреваемыми. Вернувшись на Двадцатую улицу в воскресенье около полуночи, я было вознамерился отправиться на очередное свидание с диваном, но мои мечты рухнули.
Дело в том, что полицейские успели разбить алиби Брукера. Чувствуя, как его загоняют в угол, он заявил, что, выйдя от Вульфа, отправился на квартиру Дафни О’Нейл и провел там ночь. Она подтвердила его слова. К моему возвращению с воскресной прогулки на машине капитан Олмстед уже начал брать Дафни за жабры, Меня пригласили присоединиться, и я согласился. По окончании допроса, около восьми утра понедельника, мои мысли снова обратились к дивану, и опять тщетно. Мне требовалось сменить не только рубашку, но по возможности и шкуру, и потому я отправился на Тридцать пятую улицу и повторил субботний трюк, включая завтрак, приготовленный Фрицем.