— Но десять тысяч долларов — громадная сумма.
— Вы повторяете мои же слова, но бывают суммы и покрупнее.
— Конечно, сэр, бывают. Однако в наши дни весьма выгодно заработать за два дня десять тысяч.
— Вы полагаете, мне было легко? — спросил Спейд. — Впрочем, это мои трудности.
— Вот именно, ваши, — отозвался толстяк и покосился в сторону кухни. — Вы поделитесь с ней?
— Это тоже вас не касается.
— Правильно, но… — он колебался, — я бы с удовольствием дал вам добрый совет.
— Валяйте.
— Если вы… возьму на себя смелость заметить, что ей вообще не стоит платить, но если вы решили поделиться, много не давайте… и… берегитесь.
— Продаст? — прищурился Спейд.
— С потрохами.
Спейд усмехнулся и стал сворачивать папиросу.
Кэйро опять шептался с парнем. Неожиданно тот сбросил его руку со своего плеча. С выражением отвращения и злости на лице он кулаком ударил Кэйро в зубы. Левантиец вскрикнул, как женщина, и навзничь повалился на софу. Потом достал платок и приложил его к губам. Белая ткань быстро покраснела от крови. Он посмотрел на парня с упреком.
— Убирайся от меня! — рявкнул паренек и снова закрыл лицо руками.
Крик Кэйро привлек в гостиную Бриджит. Спейд указал на софу и усмехнулся.
— Вот до чего доводит любовь к ближнему, — заметил он. — Ужин готов?
— Сейчас принесу, — ответила девушка и опять пошла на кухню.
Спейд закурил и обратился к Гутману:
— Давайте поговорим о деньгах.
— С радостью и наслаждением, — промолвил толстяк. — Но должен откровенно предупредить, что кроме десяти тысяч у меня пока ничего нет. Разумеется, вы понимаете, сэр, что это только первый взнос. Позднее…
Спейд засмеялся.
— Я знаю, что позднее вы отвалите мне миллион. Но сейчас давайте побеседуем о первом взносе. Пятнадцать тысяч?
Гутман улыбнулся и покачал головой.
— Мистер Спейд, я с вами предельно честен. Вот вам слово джентльмена: десять тысяч — это все, что я смог достать.
— Кроме шуток?
— Кроме шуток, — засмеялся Гутман.
— Неважнецкая картина вырисовывается, — мрачно сказал Спейд, — Но уж коли так, давайте их сюда.'
Гутман протянул ему конверт. И пока Спейд пересчитывал деньги и убирал его в карман, в комнату вошла Бриджит с подносом.
Парень к ужину не притронулся, Кэйро ограничился только кофе. Девушка, Гутман и Спейд съели яйца, бекон, тосты, мармелад и выпили по две чашки кофе. Потом все стали ожидать наступления утра.
Гутман курил сигару и читал «Избранные уголовные дела Америки», изредка делая вслух замечания по тексту. Кэйро сидел на краю софы, прикладывая к губам платок. До четырех мальчишка промаялся, поддерживая руками опущенную голову, а потом уснул. Бриджит дремала в кресле, вполуха слушая комментарии толстяка и изредка перекидываясь словечком со Спейдом. Последний часто скручивал папиросы и курил, а временами спокойно прохаживался по комнате. Он был бодр, весел и полон энергии.
В половине шестого он отправился на кухню и сварил очередную порцию кофе. В шесть проснулся парень и, зевая, уселся на софе. Гутман посмотрел на часы и спросил:
— Не пора ли?
— Дайте мне еще час.
Гутман кивнул и опять уткнулся в книгу.
В семь утра Спейд снял телефонную трубку и набрал номер Эффи Пирайн.
— Здравствуйте, миссис Пирайн. Это мистер Спейд. Вы не разрешите мне поговорить с Эффи? Да, пожалуйста… Да, спасибо… Привет, ангел. Прости, что разбудил. — Он просвистел две строки из песенки «Эль Куба». — Да, очень… Есть дело. В нашем абонентном ящике на почте найдешь конверт, надписанный моим почерком. В нем квитанция камеры хранения автовокзала «Пик–вик–Стейдж». Получишь по ней вчерашний пакет и принесешь ко мне… Ясно? Да, я дома… Молодец, поторапливайся… До свидания.
Без десяти восемь в дверь позвонили. Спейд вышел в коридор и нажал кнопку, отпирающую парадное. Гутман оторвался от книги и улыбнулся.
— Вы не будете возражать, если я встречу ее вместе с вами? — спросил он.
— Пожалуйста, — ответил Спейд.
Толстяк присоединился к хозяину. Спейд открыл дверь квартиры в ту минуту, когда Эффи выходила из лифта. Ее мальчишеское лицо светилось радостью. Она бросила взгляд на Гутмана, улыбнулась Спейду и вручила ему пакет.
— Спасибо, милая, — сказал он. — Прости, что побеспокоил тебя в такую рань.
— Ты уже не первый раз меня беспокоишь, — засмеялась Эффи и добавила, заметив, что он не приглашает ее в гостиную: — Еще что–нибудь нужно?
— Благодарю, нет, — покачал он головой.
— До свидания, — сказала она и направилась к лифту.
Спейд вернулся в гостиную с пакетом в руках. Толстяк трясся от возбуждения. Бриджит и Кэйро подошли к столу, на который Спейд положил сверток. Парень побледнел и приподнялся. Все были взволнованы.
— Вот ваша птица, — сказал Спейд.
Короткими толстыми дрожащими пальцами толстяк развязал веревку и торопливо сорвал бумагу.
— Наконец–то, после семнадцати лет! — пробормотал он.
Глаза его увлажнились. Кэйро, непрерывно облизываясь, потирал руки. Бриджит закусила нижнюю губу. Все тяжело дышали.
Гутман повертел сокола в руках, потом прижал к себе и достал из кармана перочинный нож.
— Надо проверить, — сказал он.
На его трясущихся жирных щеках блестел пот. Спейд, отступив в сторону, наблюдал за всей компанией. Гутман повернул птицу боком и начал ковырять ножом ее туловище. Черная эмаль отвалилась мелкими стружками, и под ней блеснул металл. Гутман с пыхтением продолжал орудовать ножом до тех пор, пока не процарапал острием светло–серую свинцовую полоску. Швырнув птицу и нож на стол, он повернулся к Спейду,
— Липа! — хрипло проговорил он.
Спейд помрачнел и медленно кивнул. Потом взял Бриджит за руку и, притянув к себе, другой рукой поднял ее голову за подбородок.
— Так, — сказал он, — Теперь ты решила пошутить. Ну–ка, выкладывай.
— Нет, Сэм, нет! — закричала она. — Это та самая птица, которую я взяла у Кемидова. Клянусь…
— Точно! Точно! Это русский! — закричал Кэйро. — Конечно русский. Мы посчитали его дураком, а он сам нас одурачил! — Ив его глаз потекли слезы. — Это вы во всём виноваты! — накинулся он на Гутмана. — Вы с вашей идиотской попыткой купить птицу. Кретин! Жирный недоумок! Вы натолкнули его на мысль о ее ценности, и он изготовил для нас дубликат. Неудивительно, что нам удалось так легко украсть ее! Слабоумный тупица! Идиот! — Кэйро закрыл лицо руками и зарыдал в голос.
У Гутмана отвисла челюсть, а глаза невидяще уставились в одну точку. Наконец он потряс головой, собираясь с мыслями, и вскоре опять превратился в веселого толстяка.