– Дома, – решительно ответила Ева, на что Спейд усмехнулся, покачав головой. – Я была дома, – настойчиво повторила она.
– Опять вранье, – фыркнул Спейд. – Впрочем, если ты станешь придерживаться именно такой версии, тогда ладно. Иди к Сиду. Угловое здание, комната 827.
– Почему ты решил, что я не ночевала дома? – спросила она, блеснув глазами.
– Не решил, а знаю, – ответил Спейд.
– Но ты ошибаешься. – Губы ее дрожали. – Тебе Эффи сказала, – негодующе произнесла она. – Я же видела, как она разглядывала мою одежду. Ведь ты понимаешь, Сэм, что она меня не любит. Почему тогда ты веришь каждому ее слову?
– Морока с вами, женщинами, – вздохнул Спейд, глядя на часы. – Тебе пора домой, дорогая, а мне на свидание. Ты можешь делать, что пожелаешь, но на твоем месте я либо сказал Сиду правду, либо вообще не стал говорить ничего. Пожалуйста, умолчи только о самом личном.
– Я не лгала тебе, Сэм, – запротестовала Ева.
– Возможно.
Ома встала на цыпочки и, приблизив к нему свое лицо, прошептала:
– Ты не веришь мне, Сэм.
– Вот именно.
– И ты не простил меня?
– Простил. – Он поцеловал Еву в губы. – Теперь отправляйся.
Она обняла его.
– А ты не пойдешь со мной к мистеру Уайзу?
– Я не могу, мне некогда. – Он высвободился из ее объятий и, поцеловав левую руку между рукавом и перчаткой, подтолкнул женщину к двери. – Ступай.
Номер 12-С в отеле «Александрия» открыл тот самый парень, с которым Спейд разговаривал в холле «Бельведера».
– Привет! – добродушно сказал детектив.
Паренек не ответил.
Спейд вошел внутрь. Навстречу ему поднялся упитанный мужчина. Он был поразительно тучен: жирные розовые щеки, толстая багровая шея, громадный живот, столбообразные руки и ноги. На его лоснящемся лиде сверкали крошечные карие глазки, а темные редкие волосы насилу покрывали голову. Одежда его состояла из черного пиджака, черного жилета, черного галстука с жемчужиной и серых полосатых брюк.
– А, мистер Спейд! – с воодушевлением воскликнул он.
– Здравствуйте, мистер Гутман, – ответствовал Спейд, пожимая ему руку.
Толстяк пригласил Спейда занять зеленое кресло возле стола, на котором красовались сифон, несколько бокалов, бутылка скотча, коробка сигар, две газеты и маленькая шкатулочка.
Спейд уселся на предложенное место, а толстяк тем временем смешал в двух бокалах содержимое бутылки и сифона. Парень исчез. Двери, расположенные в трех стенах комнаты, были закрыты. Окна на четвертой стене позволяли любоваться видом Джири-стрит.
– Начнем, сэр, – сказал толстяк, подвигая Спейду бокал. – Не люблю непьющих людей. Хуже нет, когда человек воздерживается из осторожности.
Спейд поклонился и, улыбаясь, поднял свое виски. Толстяк разглядывал бокал на свет.
– Да, сэр, сейчас мы все обязательно выясним. – Они выпили, и толстяк продолжил: – Наверное, вы молчаливый человек?
– Как раз наоборот, – ответил Спейд.
– Все лучше и лучше! – воскликнул толстяк. – Не люблю молчаливых. Сперва из них слова не вытянешь, а как заговорят, так одно вранье услышишь. Да, сэр, мы с вами поладим. Возьмите сигару, сэр.
Спейд согласно кивнул, отрезал у сигары кончик и закурил. Между тем толстяк придвинул второе зеленое кресло поближе к нему, уселся и тоже запыхтел сигарой.
– Да, сэр, теперь мы побеседуем. Должен признаться, что сам я, как человек откровенный, люблю откровенных людей.
– Хорошо, поговорим о черной птице.
– Замечательно. Вы человек моего типа, сэр, самостоятельный и настойчивый. Будем ли мы говорить о черной птице? Да, с превеликим удовольствием. Я люблю беседовать о делах. Непременно о ней потолкуем, сэр, но сначала позвольте задать вам один вопрос. Вы обязательно должны ответить на него, ибо это необходимо для взаимопонимания. Вы пришли сюда как представитель мисс О’Шонесси?
Спейд выпустил в потолок клуб дыма, помолчал, хмуро уставившись на обуглившийся кончик сигары, и наконец медленно ответил:
– Я не могу дать ни положительного, ни отрицательного ответа. Это еще неясно. Все зависит…
– От чего?
Спейд покачал головой.
– Если бы я знал от чего, то сказал бы что-то более определенное.
– Может, это зависит от Джоэля Кэйро?
Спейд промолчал, он пил виски. Толстяк наклонился к нему, насколько позволял живот. Сладко улыбаясь, он замурлыкал:
– Так кого вы все же представляете?
– Какая разница?
– Значит, либо ее, либо его?