Слово «авантюрно» прозвучало в этом контексте странно и завораживающе. И от этого — ещё искреннее. Марк изгала мысли на своём языке: сухом, расчётливым и пытался на на нём описать страсть, веру, экстаз. В этом был какой-то дикий, нелепый и отчасти трогательный диссонанс.
Я жестом пригласила «нового» знакомого сесть. Он его принял без слов, отодвинувшись на почтительное расстояние, но стул слегка, на сантиметр, скрипнул по полу ближе к моему. Только сейчас я обратила внимание, что на полях книги были аккуратные пометки карандашом. Не «нравится/не нравится», а вопросы: «Лазурит – импортозамещение или стратегический дорогой актив для демонстрации силы?», «Связь между дефолтом бургундской казны и возросшим спросом на сюжеты о бренности? Инвестиция в небесные „фьючерсы“?».
— Ты задаёшь… неожиданные вопросы, — не удержалась я, глядя на его заметки. Мои пальцы сами потянулись к странице, чтобы прикоснуться к этим строчкам, написанным чужим, уверенным почерком, но я остановила себя.
— Стараюсь, — он ответил просто. И вдруг улыбнулся — не той светской улыбкой из кафе, а настоящей, чуть кривой, от которой у него появились лучики в уголках глаз. — Иначе не разберусь. А разбираться интересно.
Мы поговорили ещё полчаса. Вернее, говорила в основном я, отвечая на его чёткие, немного прямолинейные вопросы. Марк слушал, подперев подбородок ладонью, и иногда его взгляд застревал не на книге, а на моих губах, ловящих слова, или на руке, водящей карандашом по полям. Его внимание было физически ощутимым, как тёплое пятно на щеке. Иногда, когда собеседник улавливал связь, его глаза загорались не просто пониманием, а азартом, тем самым, с которым, наверное, находят перспективный стартап. Это был не флирт. Это было что-то более опасное — интеллектуальное соприкосновение, которое он, сам того не осознавая, окрашивал в личные тона. Марк был слишком сосредоточен, слишком поглощён. И в этой полной отдаче было что-то… интимное.
Когда Марк ушёл, прежде пообещав «разобрать финансовую отчётность Босха до последнего гроша», я долго сидела, глядя на его оставленную на столе книгу. Воздух ещё хранил лёгкий шлейф его парфюма, смешавшийся с запахом бумаги. Мои пальцы дрожали — не от волнения, а от какого-то странного, заряженного тишиной после бури напряжения. Юле нужно было срочно обо всём рассказать.
Мы встретились в кафетерии через час. Юля, выслушав мой сдержанный, но подробный отчёт, крутила в руках соломинку, а лицо её в это время было серьёзным.
— Лик, давай по полочкам, — начала Юля, и её голос, обычно такой звонкий и насмешливый, теперь звучал непривычно ровно и серьёзно. Это меня насторожило сильнее любой истерики. Она отодвинула свою стакан, словно расчищая пространство для невидимого досье.
— Парень, который месяц назад смотрел на тебя, как на любопытный экспонат из чуждой ему коллекции, сейчас цитирует тебе искусствоведов. Ты это слышишь сама? Это не просто «заинтересовался». Это военная операция.
Моё сердце, глупое и непослушное, сделало в груди что-то вроде слабого, протестного толчка. Он не цитирует, а спрашивает, слушает.
— Марк... Он показал мне пометки на полях, — собственный голос прозвучал жалко и неубедительно, как оправдание школьницы. — Он подчёркивал то, о чём мы говорили. Это не для вида.
— Именно это меня и выводит из себя! — подруга не повысила тон, но каждое слово было отточенным, как лезвие. Её пальцы сжали салфетку в тугой комок. — Слишком чисто, слишком идеально. Шатен, который внезапно стал твоим интеллектуальным союзником? Не верю. Либо у него случился надлом и перезагрузка личности, либо это продуманный стратегический вход в твою крепость. Через единственные ворота, которые ты сама открываешь — через ум. Чтобы ты, по твоим же словам, поверила.
Слово «поверила» упало между нами не звуком, а весом. Тяжёлым, холодным слитком. Я прямо почувствовала, как по спине пробежал неприятный, колючий холодок. Юля говорила вслух мой ночной страх, тот, что шептался в темноте, пока я перебирала в памяти его сегодняшний вопрос о светотени.
— Его вопросы… — я заставила себя поднять на неё взгляд, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Они не поверхностные, Юль. Он вникает и спорит, а иногда даже кажется, ему и правда интересно.
— Тем страшнее! — девушка откинулась на спинку стула, и в её глазах читалось не злорадство, а настоящая тревога. — Если бы он нёс чушь, это было бы смешно. А так Марк вкладывается. Либо в тебя, либо в образ, который для тебя же и создаёт. И детектор моего цинизма, прошедший огонь и медные трубы, зашкаливает в сторону второго. Ответь мне честно: он хоть раз говорил с тобой о чём-то личном? Не об искусстве. О тебе? О себе? О чувствах, в конце концов?