Это было уже не вторжение. Это была осада. И самая страшная её часть была в том, что стены, которые должны были защищать, начинали нравиться тому, кто постучался в ворота.
Глава 9. Лика
Я и Марк встретились в университетском буфете, за столиком у окна, который сейчас был заваленным чашками и тарелками с недоеденными булочками. Солнечный свет падал на страницы толстого тома по истории гравюры, который мы с Марком изучали, склонившись так близко, что наши волосы почти соприкасались.
Я показывала ему примеры техники штриха, а он, к моему изумлению, вёл себя не как прилежный ученик, а как коллега по цеху. Его внимание было острым и живым.
— Подожди, — перебил меня парень, его палец, теплый и уверенный, лег на репродукцию Дюрера. — Вот здесь, видишь, линии идут в разных направлениях, создавая объём. Это же чистая геометрия. Алгоритм.
Я замерла. Обычно такие сравнения вызывали во мне лёгкое раздражение — упрощение, сведение к формуле. Но в его голосе не было кощунства, а присутствовало азартное любопытство, как у ребёнка, разбирающего сложный механизм.
— Если бы мы закодировали этот принцип, — глаза Марка блестели от идеи, — можно было бы генерировать текстуры с похожей глубиной. Не копировать, а понять логику.
В его словах было преобразование от чего во мне что-то ёкнуло — признание, внезапное и глубокое.
— Ты говоришь о векторизации визуального опыта, — по моим щекам разливается лёгкий румянец, а в уголках его губ дрогнула улыбка — не победная, а понимающая.
— Именно. А это разве не то, чем всегда занималось искусство? — Марк откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстранённым, погружённым в мысль. — Переводило опыт в алгоритм действий, понятный своему времени. В символы, в линии, в цвет. Мы просто сменили язык.
Мы спорили ещё минут десять — страстно, весело, перебивая друг друга, жестикулируя. Я ловила себя на том, что смеюсь над шутками парня, что полностью забыла о времени. Исчезла та невидимая стена, что стояла между нами раньше. В этом потоке мыслей он стал просто Марком — умным, ироничным, зажигающимся от идеи.
— Кстати, видел афишу — в «Новом музее» открылась экспозиция голландской графики. Там, кажется, Рембрандт и его ученики.
— «Северная линия», — автоматически поправила я, всё ещё под впечатлением от спора. Сердце почему-то застучало чаще. — Да, я читала об этом.
— Интересно было бы взглянуть, — произнёс он задумчиво, отодвигая свою пустую чашку. Его взгляд стал рассеянным, будто он уже видел эти листы перед собой. — Но я, наверное, один ничего не пойму. Заблужусь в смыслах.
В его тоне не было ни капли расчета или надежды. Была простая констатация факта, смешанная с искренним, почти наивным любопытством. И это любопытство было знакомо мне до боли — то самое, что заставляет часами стоять перед одной картиной, вглядываясь в трещины лака, искать ответ на вопрос, который даже не можешь сформулировать.
И тогда я не думая, не взвешивая сказала, естественно, как продолжила наш спор:
— Если хочешь... я могу составить компанию. Объяснить, что к чему.
Марк поднял на меня взгляд, и его глаза — такие обычно уверенные, чуть насмешливые — широко распахнулись от искреннего, почти детского изумления.
— Правда? — вырвалось у него, и в этом слове не было ничего, кроме чистой, неподдельной радости, такой яркой, что мне стало тепло внутри. — Это было бы... здорово. Только... это ведь целый вечер. Ты уверена?
— Да, — кивнула, чувствуя, как внутри расправляется какое-то тугое, скованное крыло тревоги и одновременно раскрывается другое — лёгкое, трепетное, полное предвкушения. — Уверена.
После встречи Марк вызвался проводить меня до дома. Это уже стало традицией. Так было каждую нашу встречу.
Зайдя в квартиру, первым делом, я позвонила Юле. Мне нужно было не просто рассказать — мне нужно было её участие, её трезвый взгляд, как глоток ледяной воды в этом внезапном потеплении.
— Свидание? — её голос в трубке стал мгновенно деловым, но я уловила какое-то волнение. — В музей? Неожиданно. Сейчас буду. Жди.
Через час вся моя комната была завалена всевозможной одеждой. Юля, стоя посреди этого хаоса в своём ярко-розовом худи, напоминала полевого командира, оценивающего трофеи перед решающим сражением.