Марк уже не спрашивал разрешения. Он просто встраивался в мои дни, в мои маршруты, и делал это с такой естественной настойчивостью, что это перестало быть вторжением. Это стало… ожидаемым. Сначала его появление каждый раз вызывало лёгкое раздражение — щит, который я выстраивала между собой и всем миром. Потом стало привычным, почти рутиной. А потом, сегодня, я с удивлением поймала себя на том, что, выходя с лекции, уже машинально скольжу взглядом по коридору, ища его высокую фигуру, и внутри зажигается крошечный, тёплый огонёк предвкушения. И когда я его находила, этот огонёк разгорался в мягкое, спокойное пламя.
Сегодня мы сидели в нашей привычной библиотеке, за столом у высокого окна, за которым медленно гасло осеннее небо. Я билась над курсовой, пытаясь увязать в логичную цепь влияние трёх разных поэтов-символистов на одного невменяемого, гениального художника. В голове стоял густой туман отчаяния, слова путались, даты плыли. Марк, якобы погружённый в свои финансовые графики, вдруг, без всякого предупреждения, протянул руку через стол и выдернул из моего блокнота чистый лист.
— Подожди секунду. У тебя тут временной парадокс, — сказал шёпотом, чтобы не нарушать библиотечную тишину.
— Какой ещё парадокс? — я нахмурилась, чувствуя, как знакомое раздражение тут же вспыхивает где-то в груди. Он вторгался. Снова. В мой священный хаос.
Но парень уже не слушал. Его взгляд стал острым, сосредоточенным. Марк взял свою ручку — простую, чёрную, с прикушенным колпачком — и она пошла по бумаге, выстраивая стройные столбцы, чёткие стрелочки, аккуратные квадратики с датами. Под его пальцами мой поэтичный, эмоциональный, выстраданный хаос начал превращаться в холодную, неумолимую, безупречную структуру. И в самом сердце этой структуры, как чёрная бездна, зиял провал. Моя красивая, сложная теория рассыпалась в прах, потому что один ключевой эскиз, на котором всё держалось, был датирован годом позже, чем смерть поэта, его вдохновившего.
Я молча смотрела на его «творение». На мой выстраданный мир, который он так легко, так методично разобрал на составные части и собрал заново, беспощадно показав трещину в самом фундаменте. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок — но не от злости. От ошеломления. От ослепительной, почти пугающей ясности, которую привнели в мой творческий сумбур.
— Ты только что разрушил мне всю работу, — сказала я ровным, глухим голосом, не в силах оторвать взгляд от этой роковой даты, обведённой красным.
Марк вздрогнул, будто его ударили. Ручка выскользнула из пальцев и покатилась по столу с глухим стуком.
— Чёрт, — выругнулся друг брата. — Лик, прости, я не хотел, — его взгляд наполнялся отчаеньем. Марк подумал, что сделал хуже, чем было, что он натворить что-то неправимое. — Я просто увидел нестыковку в датах и не смог промолчать… — в голосе впервые зазвучала настоящая, неподдельная тревога. Этот парень боялся меня обидеть, что несомненно согревало меня изнутри.
— Ты разрушил её, — поспешила я остановить панику Марку и мой голос вдруг сорвался, прорвавшись наружу вместе со странной, щемящей смесью досады, восхищения и безмерной благодарности, — чтобы я построила новую. И она будет держаться. Будет железобетонной. Спасибо.
Марк медленно выдохнул, и по его лицу разлилось странное, непривычное выражение — не самодовольство, а огромное облегчение, смешанное с лёгким, детским испугом. Как будто он разминировал бомбу и только теперь осознал, как близко был к взрыву.
— Я… я просто хорошо умею видеть системы, — пробормотал он, отводя взгляд и теребя край своего блокнота. — И дисбалансы. Это… профессиональная деформация финансиста. Видеть, где что не сходится.
— Ну что ж, — я взяла его схему, этот листок, ставший для меня дороже многих исписанных страниц, и аккуратно прикрепила к обложке своей папки. — Тогда будешь моим официальным аудитором по хронологии. Без зарплаты, с оплатой в виде, — в мою голову полезли мысли об оъятиях и поцелуях, но произнесла я совсем другое. — Кофе и терпения.
Марк наконец поднял на меня глаза, и в них, сквозь остатки тревоги, пробилась улыбка. Не та его победная и ослепительная, которой он щеголял раньше. А какая-то другая. Более тихая и мягкая. Более настоящей. В этой улыбке было что-то настолько открытое и уязвимое, что у меня перехватило дыхание.
— Договорились, — прошептал он.