Парень выдохнул — долго, сдавленно, будто выпуская из себя весь тот тяжёлый воздух поражения. И потом его руки, наконец, опустились и осторожно, почти с благоговением обняли меня в ответ. Одна легла на спину, другая — на затылок, прижимая меня чуть ближе. Он не говорил ничего. Просто стоял, опустив голову мне на плечо, и дышал, и постепенно, очень медленно, его тело начало расслабляться, оттаивая от того внутреннего льда.
Это длилось всего несколько секунд. Но в эти секунды не было ни сомнений, ни окружающего мира. Было только два человека, один из которых нуждался в простом человеческом тепле, а другой был счастлив его дать. Когда мы разъединились, на его лице уже не было той потерянности. Была лёгкая смущённая улыбка и в глазах — тёплый, безмолвный вопрос, полный благодарности и чего-то ещё, глубокого и тёплого.
— Ладно, гений цифр и стратегий, — сказала я, стараясь говорить бодро, хотя сама была потрясена силой собственного порыва. — Теперь, когда ты немного оттаял, у меня есть план спасения в три этапа. Первый: подкрепление. Второй: разбор полётов над капучино. Третий: перезагрузка.
Марк удивленно поднял бровь, и на его губах дрогнул слабый призрак улыбки.
— Три этапа? Это уже похоже на стратегию.
— Учусь у лучших, — парировала я и, не дав ему опомниться, взяла за локоть, ведя через шумный холл.
Мы почти вышли за стеклянные двери, когда позади раздался звонкий, как колокольчик, голос:
— Лика! Марк! Эй, куда сливаетесь в такой гробовой тоске?
Мы обернулись синхронно. Юля догоняла нас, размахивая папкой, как знаменем. Рядом с ней шагал Тёма, а чуть поодаль, как тихая тень, виднелся Паша. Моя маленькая спасательная операция на двоих грозила превратиться в дружеские посиделки.
— Марк переживает творческий кризис презентационных масштабов, — объяснила я, чувствуя, как по щекам разливается предательское тепло. Я не отпускала его локоть. — Веду его откармливать перед экстренной реанимацией.
— О, коллективная психотерапия! Я обожаю такое! — обрадовалась взбалымашная подруга, мгновенно завладевая инициативой и встраиваясь в наш шаг. — Тёма, ты с нами? Паш, не молчи в сторонке!
Тёма пожал плечами, бросая на Марка быстрый, оценивающий взгляд — братский, но с лёгкой, неисчезающей тенью. Что это с ним? Или он начал подозревать, что у меня с ним может начаться что-то большее чем дружба.
— А почему нет? За твой счёт, Марк, раз уж ты в кризисе? — пошутил он, но шутка была натянутой.
— С удовольствием, — Марк кивнул, стараясь сохранять нейтральное, дружелюбное выражение лица, но я чувствовала, как напряглись его мышцы под рукой.
Паша молча кивнул, его взгляд скользнул по моей руке на локте Марка, и он едва заметно опустил глаза.
Мы двинулись к «Бонифацию» — нашему общему, потрёпанному временем прибежищу. Юля шла впереди, оживлённо обсуждая с Тёмой сложности его нового кода, Паша молча шагал рядом, изредка вставляя лаконичные, но всегда точные реплики. Я шла рядом с Марком, и наше молчание среди этого общего гама было своим, особенным.
В кафе пахло уютом безнадёги: свежемолотым кофе, корицей, сладкой сдобой и старой древесиной. Мы захватили большой угловой стол под гирляндой с потускневшими лампочками. Юля мгновенно расселась, как королева на пиру.
— Так, народ, слушаем и не спорим! Лике — горячий шоколад с зефиркой — она сегодня заслужила и кусок яблочного пирога. Марку — двойной эспрессо, чтобы встряхнуть извилины, и что-нибудь сытное. Я беру капучино с сиропом, а то жизнь и так горькая. Ребята, разбирайтесь сами, но быстро, а то я заказывать буду!
Пока остальные изучали меню, Марк открыл ноутбук и развернул его ко мне. На экране замерли слайды. Я видела эти бесконечные, идеально выровненные столбцы цифр, серые, безликие графики, унылые диаграммы. Это было не презентацией. Это было цифровым чистилищем.
— Твой преподаватель прав, — вздохнула я, наклонившись ближе и понизив голос до шёпота. — Это не просто скучно. Это похоже на, — задумалась, подбирая подходящее сравнение. — техническое описание к духовке. Где твоя идея? Где её душа?
— Я хочу, чтобы они увидели данные! Факты! — в его шёпоте прозвучала редкая, почти отчаянная нота. Марк не защищался. Он объяснял. И в этой беспомощности он был таким настоящим.
— Данные молчат, Марк. Их заставляют говорить. Или лучше — петь.