— Ты уверена, что мы не вломимся куда-то? — в интонации Марка слышалось не беспокойство, а азарт.
— Абсолютно, — заверила я, ощущая под пальцами шершавую поверхность ключа в кармане. — Он сам говорил: «Приходи, если захочешь тишины или хаоса».
Мастерская находилась во дворе-колодце, за тяжелой, неказистой дверью. Я вставила ключ, щёлкнул замок. Когда я толкнула дверь, нас обдало волной тёплого, густого воздуха, пахнущего красками, скипидаром, древесной пылью и чем-то ещё — творческой энергией, которая витала здесь, как дух.
Марк замер на пороге, и я увидела его глазами это место. Беспорядок, который был высшей формой порядка: мольберты с незаконченными холстами, банки с кистями, груды книг по искусству, на столе — засохшие палитры, словно окаменевшие воспоминания о цвете. В углу притаилась гончарная печь, а на полках стояли причудливые керамические существа — творения хозяина.
— Это... — он заговорил и запнулся, ошеломлённый, делая осторожный шаг внутрь, будто входя в храм. — Это твоя стихия?
Я улыбнулась, с наслаждением вдыхая знакомый, родной воздух.
— Одна из. Здесь рождается то, что не умещается в учебниках. А теперь, — я обернулась к нему, подхватывая со стола кусок угля, — твоя. Лови, — боросила уголёк.
Я бросила ему уголь и положила на свободный мольберт лист ватмана.
— Рисуй.
Марк растерянно уставился на чёрный, пачкающий всё кусок в своей чистой ладони.
— Что? — в его голосе прозвучала та самая беспомощность, что присуща каждому человеку.
— О чём думают финансисты, когда строят графики? Что чувствуют цифры в столбцах, когда их загоняют в ячейки? Нарисуй это. Не думай. Просто рисуй.
Сейчас я впервые увидела в Марке порное, детское сосредоточение. Он боролся с углём, который крошился и ломался, пачкал ему пальцы и щёки. Получилось нечто абсолютно абстрактное и невообразимое — какие-то угловатые тени, беспокойные штрихи.
Он отступил от листа, оглядел своё «творение» и... рассмеялся. Громко, искренне, с тем самым грудным смехом, который шёл из самой глубины.
— Полный крах! Абсолютный провал всех рыночных стратегий! — выдохнул, и в его смехе было облегчение и какое-то странное освобождение.
Я смеялась вместе с ним, и этот совместный смех был лучше любого разговора. В нём не было ни оценок, ни ожиданий. Был только этот человек, смеющийся над собственной неудачей в чужом для него мире, и моё сердце, которое сжималось от такой острой, нежной боли, что я едва могла дышать.
И тогда я увидела это — широкую, небрежную полосу угля у него на скуле. Я протянула руку, совершенно не думая, и большим пальцем осторожно, очень нежно стёрла её. Кожа под подушечкой пальца была тёплой, упругой, живой. Марк замер, смех оборвался на полуслове. Его взгляд, ещё влажный от смеха, стал глубоким, мягким, вопрошающим.
— Испачкался, гений, — прошептала я, чувствуя, как под моими пальцами учащённо забился пульс на его шее.
— Стоило того, — так же тихо ответил и его рука накрыла мою, прижимая к своей щеке на мгновение дольше, чем нужно для простого, дружеского жеста. Хотя какие мы теперь друзья. После стольких-то поцелуев. Но и Марк не говорил ничего о том, что наши отношения как-то изменились, что мы теперь не друзья, а парень и девушка. А звучит-то как? Парень и девушка. Аж дух захватывает от переизбытка волнения и других чувств.
Парень медленно, с неохотой, отпустил мою руку, и его пальцы скользнули по моей ладони, оставив на коже мурашки и воспоминание о своём тепле.
Когда мы вышли, на улице уже сгустились синие, бархатные сумерки. Он снова взял меня за руку. Мы шли медленно, и я чувствовала каждый его сустав, каждое движение его кисти. Марк провожал меня до самого подъезда, не отпуская руки до последнего момента. У порога он развернул меня к себе, притянул и просто обнял, крепко, по-мужски, его щека прижалась к моей. В этом объятии не было страсти или желания ускорить события. Была тихая, глубокая, невысказанная нежность. Благодарность. И что-то ещё, большое и тёплое, что не нуждалось в словах.
— До завтра, — прошептал он мне в волосы, и его голос был низким, хрипловатым от сдерживаемых эмоций.
— До завтра, — кивнула я, прижимаясь к его груди, слушая стук его сердца — уже знакомый, уже родной ритм.
Я поднялась по лестнице, и всё внутри звенело и пело от переполнявших чувств. От тепла его смеха в мастерской, от его беспомощной улыбки над углём, от его твёрдой, надёжной руки в моей. Мы медленно, шаг за шагом, учились говорить на языках друг друга. И в этом не было ничего странного или сложного. Это было самым простым и самым правильным, что происходило со мной за долгое время. Было только это — ясное, светлое, всепоглощающее чувство, которое с каждым днём становилось всё больше и сильнее, оттесняя на самую дальнюю, пыльную полку сознания любые возможные сомнения и тревоги. Они ещё шевелились там, тихо, как мыши за плинтусом. Но их шепот уже тонул в громком, радостном биении моего сердца.