— Марк, что с тобой? — нахмурилась я. — Он мой однокурсник. Мы учимся на одном потоке. Естественно, мы обсуждаем учёбу.
— Естественно, — он кивнул, и вдруг его маска дрогнула. В глазах вспыхнула настоящая, неконтролируемая боль. — Просто раньше ты говорила об этом со мной. Просила моё мнение. А теперь у тебя есть… эксперт. Который говорит с тобой на одном языке.
Это было сказано с такой сырой, не прикрытой никакой стратегией уязвимостью, что у меня перехватило дыхание. Это была не ревность, отточенная и демонстративная, чтобы вызвать у меня чувство вины. Это была агония. Животный страх потери. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось отчаянное: «Ты уходишь. В мир, где мне нет места. К человеку, который понимает тебя без словаря, который не должен был ничего заучивать».
— Марк, — начала я мягче. — Никита просто коллега. Ничего больше.
— А я? — вырвалось у него, и он тут же закусил губу, будто поймав себя на слабости. Он отвернулся, сжав кулаки. — Я тоже хочу быть тем, с кем ты говоришь на одном языке. Я пытаюсь. Ты же видишь, я пытаюсь.
И в этот момент я увидела его настоящего. Не стратега, не игрока, а напуганного, потерянного человека, который ввязался во что-то, из чего теперь не может выбраться, и боится, что единственное светлое и настоящее в этой истории — я — ускользнёт от него. Угроза потери была для него абсолютно реальной и абсолютно невыносимой.
Но вместо того чтобы растрогаться, я почувствовала новый приступ холода. Потому что его страх подтверждал худшие догадки Юли. Он боялся не просто соперника. Он боялся, что я увижу рядом с Никитой ту самую «фальшь» в нашем общем языке. Что сравню естественное, лёгкое взаимопонимание с однокурсником и его собственные, вымученные, заученные диалоги об искусстве. Его паника была признанием.
— Тебе не нужно пытаться говорить на моём языке, Марк, — сказала я тихо, глядя на его сжатые кулаки. — Нужно просто говорить на своём. И быть честным. Если у нас есть что-то настоящее, оно не сломается от того, что у меня есть друзья и коллеги.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах была буря: страх, стыд, желание всё высказать и ужас перед этим.
— Ты не понимаешь, — прошептал он хрипло. — Ты не понимаешь, как легко всё может разрушиться.
Он встал так резко, что стул скрипнул.
— Мне нужно… мне нужно идти. Внезапно дела. Кофе остынет, — он бросил это, не глядя на меня, и почти побежал к выходу, оставив меня одну с двумя стаканчиками кофе.
Я долго сидела, не прикасаясь к напитку. Мои пальцы сами потянулись к телефону, чтобы набрать Юлю и выложить ей новую «улику» — патологическую ревность как доказательство нечистой совести. Но что-то остановило меня.
Я закрыла глаза и заставила себя заново проиграть только что произошедшее. Не через призму подозрений, а просто как факт.
Марк пришёл с кофе. Увидел меня с Никитой. И… сломался.
Это не было игрой. В игре не допускают таких сбоев. Игрок сохраняет лицо, отшучивается, проявляет здоровую ревность, но не эту — дикую, иррациональную, срывающуюся на хрип. Игрок не смотрит так, будто у него вырывают кусок души. Игрок не убегает, оставляя поле боя.
«Я пытаюсь. Ты же видишь, я пытаюсь».
В этих словах не было расчёта. Была отчаянная исповедь. Марк не просто боялся потерять меня. Он боялся, что его попытки — те самые, что начались с заученных фраз о Кандинском — никогда не сравнятся с естественным, рождённым в одной среде пониманием, которое было между мной и Никитой. Он боялся, что его «фальшь», как называл это Паша, будет разоблачена не словами, а простым сопоставлением.
И в этом страхе не было злого умысла. Была мука.
Я наконец взяла стаканчик с его кофе. Он был ещё тёплым. Сделала глоток — напиток был без сахара, точно такой, как я люблю. Марк запомнил.
И тут до меня дошло. Юля была права в анализе, но, возможно, не в выводах. Она видела схему, логику, нестыковки. Но она не видела его. А я только что видела. И этот человек в библиотеке не был лжецом, холодно ведущим свою партию. Это был человек, который запутался в своей же лжи так сильно, что она стала его тюрьмой. Парень боялся не того, что его разоблачат. Марк боялся, что разоблачение отнимет у него то настоящее, что успело родиться в этой тюрьме.