Он медленно выдохнул, будто сбросив груз.
— Спасибо, — прошептал парень как-то обречённо. — За этот шанс.
Ветер сорвал с клёна последний багровый лист, и он плавно опустился мне на колени. Марк, не задумываясь, бережно снял его.
— Красивый, — сказал он, покрутив лист за черешок. — Как будто сама осень решила к тебе прислониться.
Мы говорили ещё около часа одновременно обо всём и ни о чём. О том, как Тёма вечно забывает дома зарядку, о новой выставке фламандцев, на которую он уже купил билеты. «Не как эксперт, а как твой сопровождающий», — поспешил добавить он. О том, как пахнет воздух перед снегом. Он шутил, и я смеялась. Настоящим смехом, из которого ушла натянутость. Казалось, мы нашли какую-то новую, хрупкую точку равновесия. Я почти позволила себе расслабиться. Почти поверила, что сложные уравнения можно решить, если очень захотеть.
Идиллию разбил звонкий, слишком уверенный голос:
— Марк? Боже, правда ты?
Я подняла взгляд и увидела её. Высокую, в безупречном бежевом пальто, с каштановыми волосами, уложенными с небрежной дороговизной. Молодая и очень красивая девушка шла прямо на нас, и её улыбка была широкой, узнающей и лишённой тени сомнения.
Спина Марка рядом со мной мгновенно выпрямилась, превратившись в туго натянутую струну. Я почувствовала, как его рука непроизвольно дёрнулась.
— Катя. Привет.
— Какими судьбами! — как я уже успела догадаться это была бывшая Марка. Она подошла вплотную, и её парфюм — что-то тяжёлое, сандаловое — накрыл меня волной. — Думала, ты в своих графиках и отчётах навеки сгинул. А ты, я смотрю, культурную программу освоил.
— Гуляем, — выдавил Марк, и его лицо стало похоже на маску. — Катя, это Лика. Лика, Катя.
Только теперь Катя перевела взгляд на меня. Её глаза, цвета тёмного мёда, быстро скользнули от моего лица к шарфу, к немодным ботинкам, и назад к лицу. Оценка была моментальной и безжалостной.
— О, привет. Рада. Марк меня, конечно, не упоминает? Мы с ним, — провяла языком по пухлым губам. — Давно знакомы.
— Нет, не упоминал, — мой голос прозвучал ровно, к собственному удивлению.
— Не удивлена, — Катя фыркнула, снова обращаясь к Марку, будто я была прозрачной. — Как дела-то? — они обменялись парой ничего не значащих фраз.
Ветер, до этого игравший с листьями, внезапно рванул с новой силой. Резкий порыв запутал длинный локон Кати прямо в её же серьге-кольце. Она сморщилась, пытаясь высвободить волосы пальцами в тонких кожаных перчатках.
И случилось.
Марк, не глядя, абсолютно машинально, протянул руку. Его движение было отточенным, привычным. Пальцы ловко подцепили прядь, аккуратно высвободили её из металлического плена и мягко, с невероятной, интимной нежностью, убрали за ухо Кати. Жест занял меньше трёх секунд. Жест, отполированный временем и сотнями таких же моментов. Жест абсолютной, не требующей разрешения фамильярности.
Внутри меня что-то сломалось. Не с треском, а с тихим, леденящим щелчком, будто лопнула тончайшая нить, удерживающая сердце на месте. Всё тепло, всё хрупкое доверие, что копилось за этот час, испарилось, оставив после себя вакуум, наполненный колотым льдом. Я не могла дышать. Это было не ревностью. Это было физическим доказательством чужого права. Права, которое его тело помнило и признавало безоговорочно.
Катя замерла, и на её губах расцвела едва уловимая, но бездонно многозначительная улыбка. Она поймала мой взгляд. В её глазах читалось ясное, как приговор: «Видишь? Это навсегда. Ты здесь гостья».
— Ну ладно, не буду мешать вашей… прогулке, — Катя легко взмахнула рукой. — Была рада, Марк. Лика, всего доброго.
И она ушла, оставив за собой шлейф сандала и тишину, густую, как смола.
Боль пришла не сразу. Сначала было онемение. Я смотрела на профиль Марка, а видела только повторяющуюся на внутреннем экране картинку: его пальцы, касающиеся волос другой женщины. Нежность в этом движении. Автоматизм. Рефлекс.
— Лика… — голос Марка прозвучал приглушённо, будто из-под воды. — Лика, прости. Это, — парень запинался, пытался подобрать нужные слова. — Даже не подумал. Просто старый рефлекс. Ветер, она не могла…
Я медленно повернула к нему голову. Чувствовала, как холод изнутри начинает кристаллизоваться в слова.
— Рефлекс, — повторила я без интонации. Это слово было ужаснее любой брани. Оно значило, что его тело помнит то, что разум, возможно, хочет забыть. — У тебя рефлекс поправлять волосы бывшей девушке. Интересно.