Я слушала его, и камень под рёбрами начинал понемногу таять, превращаясь в острую, солёную влагу, которая подступала к горлу. Парень не перекладывал вину. Он брал её на себя полностью, без оговорок. Марк называл вещи своими именами: «предал», «ущерб», «боль». И в этом было больше уважения ко мне, чем в тысяче клятв в вечной любви.
— Мне страшно, — призналась я шёпотом, и первая слеза скатилась по щеке, оставляя ледяную дорожку. — Не из-за неё. Из-за того, что это может повториться. Что в какой-то момент твоё тело вспомнит что-то ещё. Какую-то другую привычку, связанную с другой женщиной. И я снова окажусь здесь, на этих качелях, с ощущением, что я — вторая, что я живу в пространстве, где всё уже кем-то обжито.
Марк резко встал, подошёл и опустился на корточки передо мной, не касаясь меня. Его лицо было на одном уровне с моим.
— Ты не вторая. И никогда ею не была. Со мной, в моей голове и в моём сердце, всё началось с тебя. Всё настоящее. Эти… призраки привычек, они как старые надписи на стене в снесённом доме. Дом — новый. Ты в нём — первый и единственный жилец. Но иногда сквозь свежую краску проступают контуры старых букв. И моя задача — не давать им проступать. Ошкурить стену дочиста. Даже если это больно. Даже если придётся сдирать её вместе с кусками штукатурки. Я готов на это. Потому что этот новый дом… он мне дороже всего.
Он говорил так близко, что я чувствовала его дыхание, видела каждую морщинку усталости вокруг глаз. И я верила ему. Не потому что он был красноречив. А потому что был предельно, до беззащитности, честен.
— Я не могу сказать «я тебя прощаю», Марк, — сказала я, вытирая щёку. — Потому что прощение — это когда ты закрываешь страницу и забываешь. А я не хочу забывать. Я хочу помнить. Помнить, как больно может быть от одного неверного движения. Чтобы ты тоже помнил.
Парень кивнул, не отводя взгляда.
— Справедливо.
— Поэтому я не прощаю. Я даю шанс. Один. Проверить на деле. Увидеть, сможешь ли ты «ошкурить стену». Не словами. Поступками. И не передо мной. Перед самим собой в первую очередь.
Марк медленно поднялся, и в его глазах появилось что-то тяжёлое, но чистое. Не облегчение, а принятие условий. Как солдат, получивший трудное, но честное задание.
— Я понимаю. Спасибо за этот шанс. Я… я не подведу. Я не могу позволить себе снова так подвести тебя.
Мы шли обратно к моему дому молча, но тишина между нами была уже другой. Не ледяной и взрывоопасной, а уставшей, исчерпавшей свой накал. У подъезда он остановился.
— Я не буду тебе писать просто так. Не буду названивать. Когда… когда я буду готов что-то доказать не словами, я дам знать. Это правильно?
— Это правильно, — кивнула я.
Парень развернулся и пошёл. Я смотрела ему вслед, и странное чувство опустошённого затишья наполняло грусть. Кризис миновал. Мы прошли через первый серьёзный разлом и не разбежались по разные стороны пропасти. Мы нашли шаткие мостки из тяжёлых, некрасивых слов. И теперь казалось, что самое страшное позади. Что если мы пережили такое — его дикую ревность, мои ледяные подозрения, призрак бывшей с её победоносной улыбкой, — то всё остальное нам по плечу.
Глава 19. Лика
Сегодняшний день начался с тихого чуда — отсутствия тяжести. Когда я увидела Марка у главного корпуса, он не строил из себя ни уверенного стратега, ни кающегося грешника. Парень просто стоял, задумчиво наблюдая, как стайка голубей слетается на крошки от чьего-то завтрака.
— Смотри, вон тот, с облезлым хвостом, — тихо сказал парень, не оборачиваясь, словно знал, что я уже рядом. — Он главный. Отгоняет всех, пока сам не наестся. Настоящий менеджер среднего звена в мире птиц.
Я рассмеялась, и Марк обернулся. На его лице было спокойное, почти отрешённое выражение. Он улыбнулся, и эта улыбка была естественной, как ноябрьское солнце, бледное, но настоящее.
— Предсказания синоптиков не оправдались, — вместо приветствия сказал он, делая шаг навстречу. — Обещали мрак и уныние. А оно светит. Может, это знак?
— Знак того, что синоптики, как всегда, ошиблись, — парировала я, принимая из его рук бумажный стаканчик. Пахло не кофе, а чем-то травяным, с мёдом.