— Слово-словом, а устав — уставом, — парировала вахтёрша, но в её глазах уже мелькнула неуверенность. Она посмотрела на мои посиневшие от холода губы и на мою дрожь, которую я уже не могла скрыть. — И намусорите вы мне тут… Глянь, какая лужа.
— Всё за собой вытру! Сам! Тряпку принесу, высушу, надраю до блеска! — поспешил заверить Марк. — И чайку вам с лимоном в термосе оставлю, с имбирём, от простуды. У меня как раз заварен.
Тётя Таня вздохнула, потерла переносицу. Она явно боролась между долгом и человеческим сочувствием.
— Ладно уж… — буркнула она наконец. — Из жалости. Но чтобы через час посторонних не было! И чтобы ни шума, ни гама. И следов мокрых — ни-ни! И чтобы… чтобы она у тебя в комнате дверь нараспашку не открывала! Для приличия.
— Да понятно, конечно! Дверь закрыть, свет яркий не включать, вести себя прилично! — почти клятвенно произнёс Марк, уже подталкивая меня к лестнице. — Спасибо вам огромное, вы нас спасли!
Мы быстро засеменили по лестнице, стараясь не слишком мочить ступеньки. Услышав, как вахтёрша снова ворчит: «Мертвецки пьяных ещё не было, только первые мокрые…», мы переглянулись и снова рассмеялись уже сдавленным, счастливым смехом. Это маленькое препятствие, этот абсурдный «штурм» правил общежития только добавил нашему побегу от дождя азарта и ощущения, что мы — сообщники.
Он повёл меня по длинному, слабо освещённому коридору, пахнущему старой краской, жареной картошкой и молодостью. И пока мы шли к его комнате, где предстояло переждать ливень, Марк всё ещё улыбался.
Глава 20. Лика
Комната встретила нас запахом стирального порошка, старого дерева и чего-то неуловимо чужого — не дома. Марк щёлкнул выключателем, и под потолком замигал холодный свет люминесцентной лампы. Я замерла на пороге, чувствуя, как с мокрых волос на шею стекает холодная капля.
Это был не дом. Узкое пространство, поделённое пополам: две кровати, два стола, два шкафа. На одной стене — постер с полустёршейся картой вымышленных миров, на другой — график дежурств. Всё говорило о временности, ожидании, отсроченной жизни. Но в этом безликом пространстве дышал Марк. Его дух витал в аккуратно сложенной на стуле футболке, в записях на стикере над столом, в одиноком кактусе на подоконнике, упрямо тянувшемся к серому небу.
— Проходи, — голос Марка дрогнул неловкостью, которой я раньше не слышала. Парень словно впервые стеснялся своего угла. — Места мало. И… неуютно.
Я шагнула внутрь, и пол скрипнул под ногами. Холод от мокрой одежды въелся в кожу, заставив вздрогнуть так сильно, что клацнули зубы. Марк тут же встрепенулся, открыл шкаф, порылся и вытащил сложенную тёмно-серую толстовку и мягкие спортивные штаны.
— Это чистое. Великовато будет, но лучше, чем мокрое.
Парень протянул вещи, избегая смотреть в глаза. Пальцы его дрожали. Я заметила, как на шее Марка бьётся жилка — часто, нервно. От холода? Или от того, что мы здесь — вдвоём, ночью, в его личном пространстве?
— Марк, — тихо сказала я, — ты же сам мокрый до нитки. Ты отдаёшь мне сухое, а сам...
Я не договорила, потому что горло перехватило. Этот жест — такой простой, такой естественный для него — ударил сильнее любых слов. Он мёрз, наверное, не меньше моего, но первым делом подумал обо мне.
— Я в душевую, переоденусь там. — Марк улыбнулся краешком губ, словно это было пустяком. — Я быстро.
Марк собрал свои вещи и выскользнул за дверь. Оставшись одна, я прислушалась к себе: сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя тело всё ещё дрожало от холода. Огляделась. Комната была кристально честной. Никаких масок. Учебники по финансам, стопка конспектов, калькулятор. На столе рядом с ноутбуком лежала закладка — та самая, с репродукцией Ван Гога, которую я обронила в библиотеке. Марк её подобрал.
Сердце сжалось от нежности до физической боли в груди.
Я стянула мокрые вещи. Джинсы, набухшие водой, не поддавались, пришлось сесть на край кровати и стаскивать их с усилием. Ткань противно хлюпала. Куртка цеплялась за свитер, пальцы не слушались — то ли от холода, то ли от волнения они стали ватными, неуклюжими. Наконец я осталась в одном белье, и кожа мгновенно покрылась мурашками.