Парень резко обернулся, и я физически ощутила этот взгляд — будто он коснулся кожи. Встретилась с ним глазами и утонула. В них плескалась буря — надежда, боль, нежность и что-то тёмное, глубокое, чего я не могла разгадать. Марк медленно, будто боясь спугнуть дикую птицу, поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Прикосновение было чуть шершавым, тёплым, и от него по коже побежали разряды.
Я замерла, боясь дышать. Кожа в том месте, где он коснулся, горела.
— Ты вся дрожишь, — прошептал Марк.
— Не от холода, — выдохнула я, и сама удивилась, как хрипло прозвучал голос.
Парень осторожно взял у меня кружку, поставил на стол рядом со своей. Этот звук — стук керамики о дерево — показался оглушительным в тишине. Его ладони легли на мои плечи — даже сквозь толстый слой толстовки я чувствовала их жар. Марк развернул меня к себе.
Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: знакомство в библиотеке, где он казался чужим; неловкие разговоры; его смех; прогулки под дождём; уязвимость в мастерской; ночной разговор на качелях, когда я впервые поверила ему. Вся наша хрупкая история сжалась в одну точку — здесь, в этой безликой комнате, где не было ничего, кроме нас и шума дождя.
Марк наклонился, и его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось — его тёплое, с привкусом сладкого чая, моё — сбивчивое, горячее.
— Лика, — прошептал парень. Это прозвучало не как имя. Это было похоже на признание и вопрос.
Вместо ответа я закрыла глаза и потянулась к нему сама. Коснулась губами уголка его рта — робко, вопросительно. Его кожа на губах была тёплой, чуть влажной после душа. Марк замер на секунду, а потом его руки скользнули под толстовку, коснулись голой кожи на пояснице, и внутри меня всё взорвалось.
Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Я чувствовала его губы — мягкие, настойчивые, вкус чая и чего-то ещё, только его. Дыхание сбилось окончательно, превратилось в общие всхлипы, в горячие выдохи. Руки мои сами потянулись к нему — пальцы зарылись в его ещё влажные волосы, притягивая ближе, ещё ближе.
Я чувствовала его запах, заполнявший лёгкие, круживший голову. Я провела ладонью по его шее, ощущая биение пульса под пальцами — частое, бешеное, как у меня самой.
Мы падали назад на узкую койку, и пружины жалобно скрипнули под нашим весом. Марк навис надо мной, опираясь на локти, и смотрел так, будто видел впервые. Дыхание его было тяжёлым, прерывистым, грудь вздымалась.
— Ты правда этого хочешь? — прошептал он, и в голосе дрожала неуверенность.
Вместо ответа я снова сама потянулась к нему, прижимаясь всем телом. Я хотела, чтобы он чувствовал — да, тысячу раз да.
Марк целовал мою шею — медленно, осторожно. Его губы касались ямочки у ключицы, и по позвоночнику бежали мурашки. Я выгнулась, запрокинула голову, позволяя, прося больше. Руки парня блуждали по моему телу — сначала поверх толстовки, потом под ней. Ткань мешала.
— Помоги, — выдохнула я, приподнимаясь на локтях.
Марк стянул с меня толстовку, отбросил куда-то на пол. На секунду замер, глядя на меня — в одном белье, при свете лампы. Я на мгновение смутилась, захотела прикрыться, но его взгляд был таким тёплым, что смущение отступило.
— Красивая, — выдохнул парень и потянулся к застёжке моего бюстгальтера, и через мгновение я почувствовала свободу. Марк наклонился, касаясь губами моей кожи, и я застонала — тихо, зажимая себе рот ладонью, чтобы не тревожить соседей.
Парень целовал меня всю — шею, ключицы, плечи. Каждое прикосновение его губ отдавалось дрожью. Я потеряла счёт времени, растворилась в этих ощущениях, в его руках, в его близости.
А потом погас свет.
Лампа под потолком моргнула в последний раз и погасла, погружая комнату в непроглядную темноту. Только мутный прямоугольник окна слабо серебрился от уличных фонарей, пробивающихся сквозь пелену дождя.
— Чёрт, — выдохнул Марк мне в губы. — Проводка. Часто отключают в ливень.
Я рассмеялась — тихо, удивлённо. Этот смех родился где-то глубоко и вырвался наружу, снимая последнее напряжение. В темноте всё стало проще. Не стало видно ни казённых стен, ни узкой комнаты, ни даже его лица — только тепло, только дыхание, только руки, которые всё ещё обнимали меня.
— Так даже лучше, — прошептала я.