Лесть. Прямая и грубая. Но поданная под соусом «искреннего интереса». Мой внутренний радар сканировал его на наличие нестыковок: слишком прямая осанка, слишком пристальный взгляд.
— Переход Кандинского был логичным следствием его внутренних поисков, — сказала я сухо. — Это видно по эволюции его работ.
Он помолчал, как будто обдумывая.
— То есть ты считаешь, что в искусстве, как и в экономике, всё должно подчиняться внутренней логике? Нет места случайному озарению?
Он пытался провести параллель. Связать наши миры. Это был умный ход. Но чувствовалась искусственность.
— Озарение — это кульминация логического процесса, а не его отрицание, — парировала я, чувствуя раздражение. — А теперь извини. У меня дедлайн.
Я надела наушники. Универсальный знак «разговор окончен». В периферийном зрении я видела, как его улыбка на миг застыла. Он не ожидал такого отпора.
— Понял, понял, — он поднялся. — Не буду мешать. Кофе оставлю — вдруг передумаешь.
Он ушёл. Я не потянулась к стакану.
Только когда он скрылся за стеллажами, я заметила, что за соседним столом сидят Юля и Паша. Они что-то тихо обсуждали, и Юля, поймав мой взгляд, подмигнула, а Паша лишь едва заметно, но очень выразительно, поднял брови. Значит, они видели. Отлично. Теперь Юля будет донимать меня расспросами, а Паша… Паша будет молча наблюдать с тем своим проницательным спокойствием, от которого иногда мурашки по коже.
Я снова попыталась углубиться в текст, но сосредоточиться уже не могла. Вместо анализа композиции перед глазами стояла его улыбка. И этот кофе. И нелепый, вымученный диалог об искусстве, который он, судя по всему, считал удачным ходом.
Через пятнадцать минут, когда я собиралась уходить, к моему столу подкатился Паша. Юля куда-то исчезла, вероятно, искать новые сплетни для обмена.
— Интересная беседа, — тихо сказал Паша, поправляя очки. В его голосе не было ни насмешки, ни одобрения. Была констатация факта.
— Не беседа, а недоразумение, — буркнула я, с силой закрывая книгу.
— Марк редко недоразумевает, — заметил Паша, глядя куда-то поверх моей головы. — У него обычно всё по плану. Странно, что его план сейчас включает библиотеку и теорию абстракционизма.
Его слова висели в воздухе, тяжелые и неудобные. Он, в отличие от Юли, не спрашивал. Он намекал. И его намек совпадал с моим внутренним ощущением, что за этой сценой стоит что-то большее, чем спонтанное желание поболтать.
— Может, просто вежливость, — сказала я скорее себе, чем ему.
— Может, — согласился Паша, но в его тоне слышалось «вряд ли». — Будь осторожна, Лика. Иногда то, что выглядит как интерес, оказывается… стратегией.
Он кивнул и отошёл, оставив меня с неприятным холодком внутри. Паша не был паникёром. Если он что-то замечал, значит, это действительно было.
Я собрала вещи, оставив нетронутый стакан на столе. Теперь, выходя из библиотеки, я не просто уходила от книг. Я уходила от вопроса, который теперь чётко висел в воздухе. Зачем ему это? Простой интерес? Или что-то другое?
На улице я глубоко вдохнула холодный воздух. Тень сомнения, брошенная Пашей, легла на вчерашнее чувство наблюдающего взгляда. Получилась картина. Смутная, неясная, но уже не такая безобидная. И я понимала, что если это повторится, мне придётся не просто отмахиваться. Придётся искать мотив. А это было уже совсем не то, чем я хотела заниматься в своей размеренной, предсказуемой жизни.
Глава 3. Марк
Разведка боем провалилась с оглушительным треском. Не то чтобы я ожидал, что она упадёт мне в объятия от одного стакана капучино, но такой ледяной душ из двух фраз я явно не планировал.
Обычно всё было просто. Улыбка, взгляд, пара фраз — и контакт установлен. Здесь же я чувствовал себя как образец под микроскопом. Неинтересным образцом. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, будто искала скрытый дефект и, не найдя, просто потеряла интерес. Её «нет» прозвучало не как отказ, а как вывод: «бракованная единица». И это бесило больше всего.
Я вышел из библиотеки, оставив на её столе этот дурацкий стакан — немой свидетель моего поражения. Горьковатый привкус кофе смешивался со вкусом собственной глупости. «Не пью кофе с незнакомцами». Чётко, ясно, без права на апелляцию. И этот взгляд… Взгляд не свысока, а как будто из-за толстого бронированного стекла. Она наблюдала за мной, как за не самым интересным экспонатом в музее, и быстро потеряла интерес.