Я задержал дыхание. Лика перевела взгляд на стол.
Единственная фотография. Мама. Старая, ещё с выпускного в школе, в дешёвой рамке, купленной в переходе за сто рублей. Лика смотрит на неё долго, не отрываясь. Не с любопытством — с какой-то тихой, принимающей грустью. Без вопросов. Без оценки. Просто принимая эту женщину на фото как часть меня. Как часть всего, что здесь есть. Лика понимала, что я безумно скучаю по ней. Мама дала мне всё: любовь, тепло, доверие, любимую учёбу. И я всегда знаю, что в любой момент могу позвонить ей, приехать в гости, где меня непременно поймут. И Лика это всё чувствовала. Ощущала как близки были наши с мамой отношения. И это её нисколько не пугало. Скорее наоборот восхищало.
У меня перехватило горло так, что стало трудно дышать.
Лика повернула голову, и я увидел её профиль. Улыбки не было. Было что-то другое. То, отчего у меня сдавило рёбра так, будто грудную клетку стянули стальным тросом и начали закручивать. Лика смотрела на мою комнату.
На эту общажную клетушку с облупившейся краской на батарее. На вечно скрипящее окно, которое зимой заклеивают скотчем, но всё равно дует. На продавленный диван, на голую лампочку под потолком без плафона. На обшарпанный пол. Лика смотрела на всё это с такой нежностью, что мне захотелось зажмуриться.
Лика вдыхала запах моей подушки.
Я видел, как дрогнули ноздри девушки, как она чуть прикрыла глаза — всего на секунду — будто пробуя этот запах на вкус, впуская его в себя, запоминая. Это было интимнее, чем всё, что было ночью. Ночью мы принадлежали друг другу. Сейчас Лика принимала меня. Целиком. С этой казармой, пылью и дешёвыми книгами. С запахом старого белья и табака, въевшимся в шторы от прошлых жильцов. С отбитой кружкой и фотографией мамы в дешёвой рамке.
Паника ударила под дых так, что я едва не согнулся пополам.
Что ты здесь делаешь? — хотел я закричать. — Что ты вообще здесь нашла? Зачем тебе это? Уходи. Уходи, пока не поздно. Я не тот, кто тебе нужен. Я не тот, кого ты видишь. Этот мир — не твой. Ты заслуживаешь большего, чем эта клетка и этот сраный стул. Ты заслуживаешь всего. А у меня ничего нет. И я сам — пустота. Но вместо этого я просто смотрел, как Лика тянется к моей кружке.
К старой, облезлой керамической кружке, которую я купил на первом курсе за пятьдесят рублей. Белая, с дурацким рисунком, который давно стёрся до невнятных разводов. С отбитой ручкой — скол старый, ещё с прошлого года, когда я уронил её, засыпая над конспектами.
Лика взяла кружку в руки. Повертела ею, рассматривая, как музейный экспонат. Провела пальцем по сколу на ручке — осторожно, будто по шраму. В глазах девушки не было брезгливости. Не было жалости. Было что-то, отчего у меня защипало в носу и предательски сжало челюсть до скрежета зубов.
— Лика… — мой голос сел, получился хриплым, чужим, будто не моим. Она обернулась с улыбкой на лице. Даже не просто с улыбкой, а со светом. Тёплым, утренним, предназначенным только мне. Таким светом не светят чужим. Таким светом не светят тем, кого подозревают. Таким светом светят только тому, кому доверяют безоговорочно. Тому, кого впустили. Тому, кто стал домом.
Лика не сказала ни слова. Просто смотрела на меня, закутанная в мою толстовку, с моей кружкой в руках, и в глазах было столько доверия, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Прямо здесь, сквозь этот дешёвый пол, сквозь фундамент, сквозь всё.
Я вскочил с кровати. Подошёл к горячо понравившейся девушке. Обнял её со спины, вжимаясь лицом в её волосы, чтобы спрятать тот ужас, который смешался там с такими сильными чувствами, что, казалось, сердце сейчас просто остановится. Разорвётся. Взорвётся.
Лика пахла мной. Моим шампунем, моей подушкой, моей комнатой. И собой — тем особенным, неуловимым запахом, который я никогда не мог описать словами, но узнавал из тысячи. Из миллиона. Запах, от которого внутри всё переворачивалось и замирало одновременно.
— Марк, ты меня задушишь, — голос Лики был сонным, тёплым, с лёгкой хрипотцой.
Лика засмеялась тихо, и этот смех отозвался где-то под моими рёбрами — щекотным, разрывающим теплом, от которого по позвоночнику побежали мурашки.