Я разжал объятия ровно настолько, чтобы Лика могла повернуться ко мне лицом.
Лика смотрела снизу вверх, всё ещё закутанная в мою дурацкую толстовку, с этой старой кружкой в руках. Глаза Лики были ясными, чистыми, без тени вчерашней ночной лихорадки. Спокойные. Домашние.
Так смотрят только тогда, когда чувствуют себя в безопасности. Когда не ждут подвоха. Когда верят.
— Кофе? — спросила Лика просто.
— Кофе, — кивнул я.
Мой голос звучал ровно, а внутри всё тряслось. Мелкая противная дрожь пробегала по позвоночнику, когда я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.
Я прислонился лбом к холодной, крашенной зелёной масляной краской стене. Краска пузырилась, отходила кусками. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.
Выдохнуть.
Сделать нормальное лицо.
Быть тем Марком, которого Лика полюбила. А не тем ублюдком, который заслуживает, чтобы его разорвали на части.
На кухне уже дымил своей дешёвой сигаретой сосед по блоку. Он сидел на подоконнике в трениках и растянутой майке с пятном неизвестного происхождения, лениво стряхивая пепел прямо в раковину — вечная привычка, за которую я готов был его прибить. Увидев меня, губы приятеля растянулись в привычной похотливой ухмылке. Он сощурился, разглядывая меня с ног до головы.
— О, Марк! — протянул, поигрывая сигаретой. — Я слышал, у тебя там гостья? Не один ночевал?
Я молча достал турку, насыпал кофе.
Мои руки чуть дрожали, и, конечно, сосед это заметил — глаза парня блеснули ещё ярче, ухмылка стала шире.
— Серьёзно, что ли, Марк? — не унимался он, затягиваясь сигаретой и выпуская дым в сторону открытой форточки. — Ты же обычно… того. Пришёл, ушёл, не запомнил. А эта вон как зацепила? Красивая, да? Я мельком видел, когда она утром в душ ходила. Фигурка — огонь. Такая и правда зацепить может.
— Заткнись, — бросил я, не оборачиваясь.
Мой голос прозвучал так, что собеседник даже приподнял брови. В моём голосе не было привычной ленивой снисходительности, с которой я обычно общался с ним. Было что-то тёмное, низкое, предупреждающее. Сосед, видимо, почуял — ухмылка сползла, сменилась настороженным любопытством.
— Ого, какие мы нежные, — хмыкнул, но тон парня стал чуть тише, осторожнее. Он докурил, потушил бычок о подоконник и выкинул его в форточку, целясь куда-то вдаль. — Ладно, ладно, понял. Серьёзно у тебя.
Серьёзно. Это слово впилось мне в затылок острой иглой и осталось там торчать.
Я поставил турку на плиту, зажёг газ. Пламя лизнуло дно — синее с жёлтым, неровное, живое. Серьёзно. Что это вообще значит?
Вчера ночью — да, серьёзно.
А сегодня утром, когда Лика сидела в моей толстовке и рассматривала мою облезлую кружку, как священную реликвию, — серьёзно до такой степени, что дышать больно. До такой степени, что хочется выть. До такой степени, что хочется упасть на колени и просить прощения за то, чего она ещё не знает.
Приятесь вышел, бросив на прощание: «Удачи, короче».
Я остался один на общей кухне, среди чужих кастрюль и грязных раковин, и смотрел, как кофе поднимается шапкой пенки. Кофе закипал слишком быстро. Я убавил газ. Пенка осела, поднялась снова.
И тут меня накрыло.
Не просто паника — физическая тошнота подкатила к горлу. Я вспомнил взгляд Лики, когда Лика смотрела на фотографию мамы. Вспомнил, как Лика вдыхала запах моей подушки — жадно, будто пила. Вспомнил, как её пальцы взяли в руки эту чёртову кружку, как гладили скол на ручке.
Лика не просто приняла меня. Лика приняла всё это. Эту общагу. Эту дешёвую мебель. Эту жизнь, которую я сам всегда считал временной, не настоящей, просто этапом, перевалочным пунктом перед большой жизнью. Я всегда думал: вот закончу универ, уеду, забуду эту клетку как страшный сон. А Лика пришла и сделала это место домом. Одним своим присутствием. Одним взглядом.
Для Лики это стало настоящим и для меня — тоже. Только вот моё «настоящее» было отравлено с первого дня. С того самого дурацкого вечера в баре. Я сжал ручку турки так, что побелели костяшки, и боль от давления металла на пальцы хоть немного привела в чувство. Резкая, чёткая, реальная. Ложь была здесь, в этой комнате, в этом утре, в каждой чёртовой минуте. Всё враньё сидело у меня под рёбрами и ждало, скалясь изнутри. Костя, Паша — они все знали. А Лика и Тёма — нет.