Лика засмеялась — беззлобно, легко. Если бы ты знала от каких стратегий у меня сейчас разрывается сердце.
— Любуюсь, — выдохнул я.
Лика улыбнулась, откинула волосы назад, и я улыбнулся в ответ.И в этой улыбке было всё: счастье, боль, страх, надежда и горькое знание того, что я её недостоин.
Но сейчас, в это утро, Лика была моей. Она была здесь, в моей комнате, в моей толстовке, с моей кружкой в руках. Лика смотрела на меня и не видела монстра. И я запомню это утро навсегда, что бы ни случилось дальше. Даже если Лика возненавидит меня — это утро останется. Его у меня никто не отнимет.
Лика взяла меня за руку, и мы вышли в коридор. Её ладонь была тёплой, сухой, доверчивой. Я сжал её чуть сильнее, чем нужно. Лика не отдёрнула. Только посмотрела вопросительно и улыбнулась.
Мы шли навстречу дню, который обещал быть прекрасным. И который уже нёс в себе зерно конца. Я знал это. И ничего не мог изменить.
Глава 22. Лика
Юля уже сидела за нашим столиком, когда я влетела в кофейню.
Наш с Юлей столик — угловой, у окна, с видом на вечно мокрую остановку. Жёлтый свет, запах корицы и молотых зёрен. Здесь мы обсудили всё: мои дурацкие влюблённости в старшей школе, её разрыв с парнем, мой страх перед защитой курсовой. Здесь Юля сказала мне однажды: «Лик, если ты однажды влюбишься в мудака, я лично приду и оторву ему голову». Это было сказано с такой убеждённостью, что я поверила.
Сейчас подруга смотрела на меня поверх своей кружки с капучино, и в глазах Юли читалось всё: от «где ты была» до «я тебя убью».
— Лика, — голос Юли звенел, как натянутая струна. — Я звонила тебе шесть раз. Шесть! Тёма тоже звонил. Он мне уже весь мозг вынес: «Где Лика, почему не берёт трубку, с кем она». Я не знала, что ему говорить. Я сама не знала, где ты!
Я села напротив, повесила сумка на спинку стула. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле — от быстрого бега по лестнице, от этого утра, от всего сразу. Я смотрела на Юлю и понимала: сейчас я скажу это. Впервые вслух. Кому-то, кроме себя.
Юля ждала. Её брови сошлись на переносице, пальцы барабанили по столу.
Я молчала целую секунду. А потом выпалила:
— Я была у Марка. Всю ночь т утро. И я только что от него.
Юля замерла. Кружка застыла в сантиметре от губ.
— Где?
— У Марка. В общаге. Мы… — я запнулась, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Нас дождь застал вчера. Сильный, помнишь? Мы шли, и вдруг как ливанёт. Я думала, успеем до моего дома, но нет. И Марк сказал: «Пойдём ко мне, переждём». Я думала, он шутит. А он не шутил.
Юля молчала. Смотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
— И ты пошла? — голос подруги был тихим, почти шипящим. — Ты пошла к нему в общагу? Лик, ты с ума сошла?
— Юль, послушай. — я подалась вперёд, схватила за руку. — Ты не понимаешь. Всё было не так, как ты думаешь.
— А как? — Юля отдёрнула руку, но не грубо, скорее растерянно. — Как это было, Лик? Расскажи мне. Потому что я сижу здесь второй час, пью третью чашку кофе, у меня скоро нервы сдадут, а ты приходишь счастливая и говоришь, что ночевала у парня, которому я не доверяю.
Я глубоко вдохнула и начала рассказывать всё с самого начала.
— Сначала был дождь. Такой, знаешь, стеной. Мы бежали, я промокла до нитки, волосы мокрые, джинсы тяжёлые. Я думала, это будет катастрофа. Что я зайду в его комнату, сяду на стул и буду ждать, когда дождь кончится, сгорая от неловкости.
Юля слушала. Молча.
— А он… — я запнулась, подбирая слова. — Он, когда мы зашли, первым делом дал мне свою толстовку и штаны. Сухие, чистые. Сказал: «Снимай мокрое, а то заболеешь». И ушёл в душевую. Понимаешь? Специально ушёл. Чтобы я не стеснялась, чтобы я спокойно переоделась без его взгляда.
Девушка приподняла бровь. Скептицизм в её глазах боролся с любопытством.
— Пока его не было, я рассматривала всё. Каждую мелочь. Книжки по финансам на подоконнике, фотографию его мамы на столе, одинокий кактус, который тянется к окну. И знаешь, что я ещё нашла?
— Что?
— Закладку. С Ван Гогом. Ту самую, которую я обронила в библиотеке. Он её подобрал и хранил у себя на столе.
Я увидела, как в глазах Юли что-то дрогнуло.
— И знаешь… мне там понравилось. Несмотря на облупившуюся краску и казённую мебель. Там всё по-настоящему. Никакого пафоса, никакой показухи. Просто он. Просто его жизнь. И Марк не стесняется меня туда пускать. Он не пытается казаться лучше, чем есть.