Юля молчала. Пальцы Юли перестали барабанить по столу.
— А когда он вернулся из душа, — продолжила я, — он достал откуда-то из-под стола старый чайник. Электрический, белый, с облупившейся краской и заварил чай. Простой пакетированный. Но так, будто это был какой-то особенный ритуал.
Я улыбнулась, вспоминая.
— А потом мы просто сидели и разговаривали. О всякой ерунде. О дожде и ещё много о каких мелочах. А потом свет погас. Проводка не выдержала ливня.
— Серьёзно? — Юля хмыкнула. — Как в дешёвом кино?
— В темноте было… — я замялась, подбирая слово. — Честнее. Не было видно ничего, кроме нас. Только голоса, только дыхание. И знаешь, я впервые не боялась темноты.
Юля смотрела на меня, и в её взгляде что-то менялось.
— А ночью… — я отвела взгляд. — После всего, он всё спрашивал: «Тебе удобно? Не холодно? Может, ещё одеяло?». Я сказала, что мне тепло. А он всё равно укрывал меня. Понимаешь? Не для того, чтобы что-то показать, кажатся лучше, а просто укрывал. Как заботятся о чём-то очень ценном.
Голос мой дрогнул.
— А утром… Юль, утром он проснулся, посмотрел на меня и сказал: «Спасибо». Просто «спасибо». Я спросила: за что? А он говорит: «За то, что ты здесь. За то, что не сбежала, когда увидела эту казарму». И знаешь, я вдруг поняла меня никто и никогда так не благодарил. Просто за то, что я есть.
Я замолчала. В кофейне было тихо. Только шипела кофемашина за стойкой да звякали ложки о чашки где-то вдалеке.
Юля смотрела на меня. Долго. Очень долго.
Я видела, как в глазах подруги что-то меняется. Сначала там был скептицизм — старый, привычный, надёжный. Юля искала подвох. Она перебирала в голове все возможные варианты: «он притворяется», «это игра», «он просто хочет затащить тебя в постель». Я видела, как Юля примеряет эти версии к моему рассказу — и они не подходят. Трещат по швам. Рассыпаются. Потому что в моём рассказе не было места для игр. Там была только неловкость и забота.
— Юль? — позвала я тихо. Она шумно выдохнула, как после долгого бега.
— Знаешь… — голос подруги звучал странно — непривычно мягко, даже растерянно. — Может, я ошиблась.
Я замерла.
— Может, он реально того. — Юля развела руками, будто признавая поражение. — Настоящий, я имею в виду. Не фальшивка. У меня внутри что-то оборвалось и одновременно расправилось. Тепло разлилось по груди.
— Ты правда так думаешь? — спросила я с надеждой, которую даже не пыталась скрыть.
Юля посмотрела на меня долгим взглядом. Взглядом, который я знала с пятнадцати лет. Взглядом, который говорил: «Я всё ещё сомневаюсь, но ради тебя готова поверить».
— Лик, я ненавижу признавать свои ошибки. Ты знаешь. — Юля усмехнулась криво. — Но то, что ты рассказываешь… это не про пикап. Это про другое. Пикаперы не уходят в душ, чтобы ты переоделась без них. Пикаперы не хранят закладки, которые ты обронила. Пикаперы не заваривают чай в старых чайниках и не укрывают одеялом. Пикаперы делают селфи и исчезают.
Юля помолчала, помешивая остывший кофе.
— И потом ты светишься. — она кивнула на меня. — Прямо сейчас. Ты сидишь и светишься, как новогодняя ёлка. Я такой тебя не видела никогда. Даже когда ты в девятом классе влюбилась в того неудачника, ты светилась иначе. Тогда это была лихорадка. А сейчас — спокойствие. Понимаешь?
Я не понимала. Но кивнула.
— В общем, — Юля вздохнула, откинулась на спинку стула. — Я снимаю свои подозрения. Временно. Условно. С испытательным сроком. — Юля подняла палец. — Но если он хоть раз…
— Не надо, — перебила я. — Пожалуйста. Просто порадуйся за меня. Хотя бы сегодня.
Юля посмотрела на меня. И вдруг улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую она берегла для самых близких.
— Ладно, — сказала девушка. — Радуюсь.
Мы сидели в кофейне до закрытия.
Заказали ещё по чашке. Потом ещё одну. Юля расспрашивала меня про него — уже без допроса, просто с любопытством. Что он любит? Какие у него привычки? Правда ли он читает книги по искусству или только делает вид? Я рассказывала, и с каждым словом внутри крепло то странное, новое чувство, которое я не могла назвать иначе, чем «благословение».