— Чтобы здесь было что-то живое, кроме тебя, — сказала я, любуясь цветком на свету. — Чтобы ты смотрел на него и вспоминал, что ты тоже живой. И нужный.
Я обернулась к Марку и замерла.
Он стоял и смотрел на этот цветок так, будто перед ним не растение, а смертный приговор. Лицо его было бледным, глаза — слишком блестящими. Челюсти сжаты так, что желваки ходили под кожей.
— Марк? — позвала я тихо. — Ты чего?
Одну секунду — всего одну — я видела в его глазах абсолютный, животный ужас. А потом моргнула, и лицо его снова стало обычным. Он улыбнулся, подошёл, обнял меня со спины, прижимаясь грудью к моей спине.
— Спасибо, — прошептал он мне в макушку. Голос его звучал глухо, будто через силу. — Это самое лучшее, что мне кто-либо дарил.
— Правда?
— Правда.
Но его руки, обнимавшие меня, дрожали. Я почувствовала эту дрожь — мелкую, едва заметную. И снова списала на что-то своё. На усталость. На эмоции. На то, что в общаге вечно холодно и сыро.
Вечером мы лежали в темноте. Где-то за стеной играла музыка, в коридоре хлопали двери — обычная жизнь общежития кипела своим чередом. А у нас был свой маленький остров. Я уже почти засыпала, когда Марк вдруг заговорил:
— Лика?
— Ммм?
— Ты веришь в судьбу?
Я приоткрыла глаза. В темноте его лица было не видно, только силуэт на фоне окна, где тускло светил уличный фонарь.
— Не знаю. Наверное, да. А что?
— Просто думаю... — он замолчал на долгую секунду. — Думаю, что если бы я тогда не пошёл провожать тебя, если бы мы не заговорили о музыке... Я бы никогда не узнал, что так бывает.
— Что — так? — заглянда в его глаза.
— Что можно быть счастливым просто от того, что кто-то дышит рядом. Даже в этой дурацкой общаге, где вечно холодно и соседи сверху топают как слоны.
Я улыбнулась в темноте и придвинулась ближе, уткнувшись носом в его плечо.
— Ты странный, — прошептала я.
— Знаю. Но ты же меня таким полюбила?
Я не ответила. Просто поцеловала его в плечо и закрыла глаза.
А Марк не спал. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и слушал моё дыхание. За окном светил фонарь, отбрасывая на подоконник бледный свет. И в этом свете чётко вырисовывался силуэт маленького горшка.
Цветок, который я принесла. Который поставила на его окно. Который будет расти и цвести, если за ним ухаживать. Который станет напоминанием каждый день, каждую минуту, каждую секунду.
Он смотрел на этот цветок и понимал, что это символ моей веры в то, что у нас есть будущее. Моей надежды, которую я боялась даже назвать вслух. Моей любви, которая не знает сомнений.
Глава 24. Лика
Воскресный вечер тянулся медленно, как патока. Я возвращалась от Марка, в рюкзаке лежала его толстовка — забыла отдать. В голове крутились наши дурацкие разговоры, смех Марка, то, как этот парень целовал мои пальцы перед сном, перебирая каждый, будто считал что-то важное.
Дома было тихо. Слишком тихо. Обычно по воскресеньям Тёма торчал у компьютера с друзьями, в наушниках орал какой-нибудь подкаст, а из его комнаты доносились привычные звуки клавиш вперемешку со смехом. Но сегодня горел свет на кухне, и оттуда пахло чаем — знакомым, тем самым, с бергамотом, который мы пили в детстве, когда болели.
Я заглянула в проём и замерла.
Тёма сидел за столом, перед ним стояли две кружки. Брат не играл в телефоне, не смотрел ноутбук — просто сидел и смотрел в окно на темнеющее небо. Услышав мои шаги, он обернулся, и я заметила, как Тёма сжал край кружки чуть сильнее.
— Привет, — сказал он. Голос был спокойным, даже слишком. — Проходи, чай ещё горячий.
Я поставила рюкзак у входа и села напротив. Взяла кружку, обжигая ладони — точь-в-точь как в тот вечер в общаге, только теперь всё было по-другому.
— Ты чего не спишь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Воскресенье же, завтра на пары.
— А ты чего так поздно? — парировал Тёма, но без напора, без того старшего братского тона, который я так ненавидела в подростковом возрасте.
Я молчала, не зная, что сказать. Врать не хотелось. Говорить правду — было страшно.