Эти слова вошли в грудь, как нож. Я почувствовал их физически — острое, холодное лезвие между рёбер.
— Я тебя правда полюбила, — её голос дрогнул, разбился на осколки. — Каждое утро просыпалась и думала о тебе. Каждую ночь засыпала с мыслью, что ты рядом. Я тебе всё отдала. А ты...
Она не договорила. Просто смотрела на меня с такой болью, что мне захотелось умереть на месте. Провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не видеть этого взгляда.
Я рванулся в постели и сел, обливаясь холодным потом.
Футболка прилипла к спине, волосы на затылке были мокрыми. Я дрожал — мелко, противно, не в силах остановиться. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Перед глазами всё ещё стояло её лицо из сна — искажённое болью, мокрое от слёз.
Комната плавала в темноте. За окном всё так же светил тусклый фонарь, отбрасывая на подоконник знакомый силуэт цветка. Где-то за стеной тихо играла музыка. Обычная ночь в общежитии.
И Лика спала рядом.
Она лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом мне в грудь. Волосы разметались по подушке — тёмные пряди на белой наволочке, одна щекотала мою руку. Я чувствовал её дыхание даже сквозь мокрую от пота футболку — ровное, тёплое, живое. Девушка всегда спала так, когда чувствовала себя в безопасности — сворачивалась клубочком, будто пыталась спрятаться от всего мира в моих руках.
Я слышал каждый её вдох. Считал их. Один. Второй. Третий. Между ними — пауза, в которую я успевал подумать о том, как сильно люблю её. И как сильно её предаю.
Во сне Лика улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ, но я заметил. Ей снилось что-то хорошее. Может, тот день в музее, когда я впервые по-настоящему слушал её рассказ про любимого художника. Может, наша дурацкая возня на кухне, когда она учила меня жарить яичницу. Может, просто что-то своё, тёплое и светлое, где нет места такому, как я — настоящему.
Её рука лежала у меня на животе. Тёплая, расслабленная, доверчивая. Пальцы чуть сгибались во сне, касаясь кожи через тонкую ткань. Я смотрел на эту руку — такую маленькую по сравнению с моей, — и внутри всё переворачивалось. Этой рукой она гладила меня по щеке, когда я говорил что-то глупое. Этой рукой поправляла мои волосы, когда думала, что я сплю. Этой рукой ставила цветок на подоконник и сказала: «Чтобы здесь было что-то живое, кроме тебя».
Я смотрел на Лику и не мог дышать.
На тумбочке тихо светился телефон. Уведомление.
Экран пульсировал в темноте, как сердцебиение. Как напоминание о том, что реальность не отпускает даже здесь, даже в этой хрупкой мирной ночи.
Я потянулся к нему медленно, стараясь не шевелиться, не потревожить сон девушки. Каждое движение давалось с трудом — мышцы были напряжены, как перед ударом. Я боялся, что скрипнет кровать, что Лика проснётся, откроет глаза и спросит: «Что случилось?» И тогда мне придётся врать. Снова.
Экран вспыхнул, ослепляя на секунду. Я зажмурился, потом открыл глаза.
Костя.
«Ну что, герой-любовник, когда развязка? Жду фотоотчёт, хаха».
Кровь отлила от лица. Я смотрел на эти буквы, и они расплывались перед глазами, превращаясь в чёрные кляксы. Фотоотчёт. Он ждёт фотоотчёт. Как будто я выполняю какое-то грёбаное производственное задание. Как будто Лика — не человек, не девушка, которая спит сейчас у меня на груди, доверяя мне свою жизнь, а просто отчётный пункт в списке.
В горле встал ком. Такой огромный, что я испугался, что задохнусь. Я перевёл взгляд на Лику. На её безмятежное лицо.
Губы чуть приоткрыты — она всегда так спала, с детства, как рассказывала. Один раз я спросил, не снятся ли ей кошмары. Она ответила: «С тех пор как я с тобой, мне снятся только хорошие сны». Я тогда улыбнулся, поцеловал её в висок и подумал, что это самое лучшее, что мне кто-либо говорил.
Сейчас эти слова отдавались под рёбрами острой болью.
Ресницы Лики подрагивали — наверное, ей снится что-то хорошее. Там, в её сне, нет никакого пари. Нет Кости. Нет меня-настоящего. Там есть только тот Марк, которого я ей показал, — внимательный, любящий, настоящий. И этот Марк — правда. Самая чистая правда, которую я знаю.