Но она выросла из такой грязи, что никогда не отмоется. Никогда.
Вдох Лики стал глубже, она чуть пошевелилась, и я замер, боясь, что проснётся. Но она только крепче прижалась ко мне, уткнувшись носом в ключицу, и снова задышала ровно. Тихо вздохнула во сне — так, как вздыхают только когда чувствуют себя абсолютно защищёнными. И этот вздох резанул меня сильнее любого крика.
И вдруг мне стало физически больно.
Не морально, не душевно — а именно физически. Под рёбрами вспыхнуло, зажгло, как будто кто-то ударил ножом и медленно проворачивал лезвие. Боль была настоящей, острой, пульсирующей в такт сердцу. Я даже руку прижал к груди, проверяя — нет ли там крови, не разорвалось ли что-то внутри. Но кожа была чистой. Только сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в каждой клетке, в каждом нервном окончании.
Я представил, как Лика узнает. Как её лицо будет меняться — сначала непонимание, потом осознание, потом та самая боль, которую я видел во сне. Как она будет смотреть на меня и не верить. Как спросит: «Это всё было ненастоящим?»
А я не смогу ответить. Потому что это было настоящим. Всё, что между нами — настоящие чувства, настоящая любовь, настоящая близость. Но как объяснить, что цветок вырос из яда?
Я понял, что должен сказать ей сам. Завтра. Немедленно. Пока это чудовище не лопнуло само и не разнесло всё вокруг осколками.
Но сил не было. Совсем.
Я удалил сообщение. Просто стёр его, как будто его никогда не было. Палец дрожал, когда я нажимал «Удалить». Экран погас, и комната снова погрузилась в полумрак, но перед глазами всё ещё плясали буквы: «фотоотчёт, хаха».
Я лёг обратно, стараясь не делать резких движений. Лика во сне почувствовала моё движение — или, может, просто искала тепло — и придвинулась ближе, уткнувшись носом мне в ключицу. Её дыхание щекотало кожу. Рука на моём животе сжалась чуть сильнее, будто она боялась, что я исчезну. Будто во сне чувствовала, что я уже наполовину ушёл.
— Ммм... — тихо выдохнула она, и в этом звуке было столько доверия, что у меня защипало глаза.
Я обнял её. Прижал к себе так крепко, как только мог, не разбудив. Вдохнул запах её волос — тот самый, который называл теперь запахом дома. Смесь шампуня, её кожи и чего-то неуловимого, только её. Я закрыл глаза и позволил этому запаху заполнить лёгкие. Позволил себе на секунду поверить, что всё хорошо.
И почувствовал, как под рёбрами снова зажгло. Боль никуда не ушла. Она сидела там, внутри, как зверь, который ждал своего часа.
Это была последняя мирная ночь. Я знал это с той же ясностью, с какой знал, что завтра взойдёт солнце. Что через несколько часов она откроет глаза, улыбнётся мне сонной улыбкой и скажет: «Доброе утро». Что она потянется ко мне за поцелуем, не зная, что этот поцелуй может быть последним.
И я должен буду выбрать: убить её этой правдой или убивать её каждый день своей ложью.
Лика вздохнула во сне и что-то прошептала. На этот раз я разобрал.
— Марк... — тихо, едва слышно. И улыбнулась во сне.
В груди оборвалось всё. Я прижался губами к её макушке и замер, чувствуя, как по щеке скатывается что-то мокрое. Я даже не понял сразу, что это слеза. Я не плакал с детства, с тех пор как разбил коленку и мама дула на ранку. А сейчас плакал. Беззвучно, в темноту, в её волосы.
Я закрыл глаза и позволил себе эти минуты лжи. Позволил себе поверить, что утро никогда не наступит. Что мы можем лежать так вечно — она, доверчиво прижавшаяся ко мне, и я, обнимающий её, возможно, в последний раз.
— Прости, — прошептал я в темноту так тихо, что даже сам не услышал.
Но Лика во сне вздохнула, будто почувствовала. Будто даже там, в своих снах, знала, что что-то не так.
А часы на телефоне тикали. Минута за минутой. И утро было неизбежно.
Глава 27. Лика
После пар я почти бежала к остановке. Ноябрьское небо нависало серой ватой, моросил противный холодный дождь вперемешку с мокрым снегом, но мне было всё равно. В рюкзаке лежал тёплый флисовый плед — я купила его вчера, специально для Марка. Мягкий, клетчатый, серо-синий, чтобы можно было заворачиваться в него вдвоём, когда в общаге снова отключат батареи. Я представляла, как мы будем сидеть на его узкой кровати, пить чай, укутавшись в этот плед, и смотреть какой-нибудь дурацкий фильм на ноутбуке.
Всю дорогу в автобусе я улыбалась своим мыслям, как дурочка. Пассажиры косились, но мне было плевать. Я представляла лицо Марка, когда он увидит плед. Представляла, как мы разложим его на кровати, и он скажет: «Теперь у нас есть настоящий дом». Потому что в этом пледе было что-то такое... домашнее, уютное, настоящее.