— Тот вечер, когда мы попали под дождь и пришли ко мне, — продолжал Марк. — Это был не план. Это была случайность. И когда ты уснула у меня на груди, я лежал и смотрел на тебя и думал: что я наделал? Как я мог? Я полюбил тебя, а начал с предательства.
— Почему ты не сказал тогда? — вырвалось у меня. Голос прозвучал глухо, чужо. Я сама себя не узнавала. — Почему не сказал на следующее утро? Когда мы строили планы? Когда я цветок принесла?
— Боялся, — ответил Марк просто, и в этом слове было столько отчаяния, что у меня сжалось сердце. — Боялся тебя потерять. Думал, если скажу — ты уйдёшь. И я каждый день просыпался с мыслью, что сегодня скажу, и каждый день не мог. А потом ты принесла цветок...
Марк сглотнул. Голос его сел, но глаза оставались сухими.
— Ты поставила его на подоконник и сказала: «Чтобы здесь было что-то живое, кроме тебя». И я смотрел на этот цветок и понимал, что это символ твоей веры в нас. А я эту веру не заслуживаю.
Я вспомнила тот день. Как Марк странно смотрел на суккулент. Я думала — растрогался. А он... он смотрел на свой приговор. И улыбался мне сквозь боль.
— Костя всё писал, — голос Марка сел почти в хрип. — Напоминал о пари, требовал отчёт. Я удалял сообщения, врал ему, что всё идёт по плану, лишь бы отстал. А сам ненавидел его, ненавидел себя, ненавидел всё, что сделал.
— И ты продолжал врать мне, — сказала я. — Каждый день.
Марк посмотрел на меня. Взгляд был открытым, беззащитным, как у ребёнка, которого наказали за то, чего он не понимает.
— Я не врал тебе о главном. Когда я говорил, что люблю — это была правда. Когда смотрел на тебя — это была правда. Когда строил планы на лето — я правда хотел, чтобы они сбылись. Я врал только об одном — о том, с чего всё началось. Но эта ложь отравляла всё. Каждую минуту, проведённую с тобой. Каждое «люблю». Каждый поцелуй.
Я молчала. В голове было пусто. Только звон в ушах. Слёзы текли по щекам, падали на стол, на руки. Я смотрела на свои ладони и думала: этими руками я гладила его по лицу. Этими руками держала его за руку. Этими руками ставила тот проклятый цветок.
— Ты имеешь право меня ненавидеть, — сказал Марк. — Ты имеешь право уйти и никогда не простить. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Всю правду. Потому что ты заслуживаешь знать, с кем имела дело.
Марк замолчал. Я смотрела в окно на снег. Вспоминала всё: его взгляды, улыбку, руки, слова. Как он слушал меня. Как запоминал мелочи. Как смотрел, когда я рассказывала про художников. Как прижимал к себе ночью, когда думал, что я сплю. Всё это было правдой? Или только казалось?
— Что было настоящим? — спросила я, не оборачиваясь. Голос дрожал, срывался.
— Всё, — ответил Марк сразу. Голос его дрожал, но звучал твёрдо. — Всё, что после того, как я понял, что люблю тебя. Тот разговор о Ван Гоге в полночь. Твоя паника, когда я порезал палец. Поцелуй в коридоре после конференции. Каждая секунда, проведённая с тобой. Каждое утро, когда я просыпался и видел тебя рядом.
Я набралась сил и снова посмотрела Марку в глаза. Сейчас это было сложнее сделать. Педена слез застилала глаза, вся боль подошла к горлу. Очень хотелось разрыдаться, но не здесь. Не при всех.
— А то, что было до?
Марк сглотнул. По лицу его пробежала судорога, но он не отводил взгляда.
— До — это была игра. Грязная, мерзкая игра. И я никогда себе этого не прощу. Даже если ты простишь — я не прощу.
Я встала. Ноги не слушались, подкашивались, но я заставила себя стоять прямо. Руки дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки и спрятать в карманы куртки. В груди всё горело огнём, и одновременно было холодно — до озноба, до дрожи в коленях.
— Ты прав, — сказала я. — Ты не заслуживаешь прощения.
Марк побледнел ещё сильнее, если это вообще возможно. Губы побелели, руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Но Марк не опустил глаза. Смотрел на меня, принимая каждое слово как удар. Как приговор.
— Я знаю, — тихо ответил Марк. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось такое напряжение, будто он из последних сил держит себя в руках.
Я смотрела на него — раздавленного, честного, настоящего. И внутри всё рвалось на части. Потому что я любила его. Любила того, кем Марк стал, а не того, кем был в начале. И эта любовь никуда не делась, даже сейчас, даже после всего. Она пульсировала где-то под рёбрами, смешиваясь с болью и обидой.