— Она цветок этот поливала, — сказал я тихо. Голос звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Каждую неделю поливала. Разговаривала с ним. Думала, что здесь, у тебя, будет что-то живое. А ты даже его угробил.
Марк подошёл ближе. Остановился в шаге. Протянул руку, хотел коснуться моего плеча, но я дёрнулся, будто от ожога.
— Не смей. Не прикасайся ко мне.
— Тём, прости меня. Я всё отдам, чтобы вернуть время назад. Чтобы никогда не соглашаться на это дурацкое пари. Чтобы сказать тебе сразу. Чтобы...
— Слишком поздно, — перебил я. Выпрямился, повернулся к нему. Лицо моё было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз, я сам не понимал. — Всё слишком поздно.
Марк стоял напротив — раздавленный, сломанный, с трясущимися руками и губами. Я смотрел на него и не узнавал. Или, наоборот, узнавал слишком хорошо.
— Я люблю её, — сказал Марк тихо. Голос его дрожал, ломался. — Ты можешь не верить, можешь ненавидеть, но я правда люблю её. Всё, что было между нами потом — это правда. Каждое слово, каждый взгляд, каждый поцелуй. Я люблю её так, что дышать без неё не могу.
Я молчал. Смотрел в эти глаза — красные, влажные, отчаянные. И видел в них то, чего не хотел видеть. Правду.
— Знаешь, что самое страшное? — сказал я тихо. — То, что я тебе верю. Я смотрю на тебя сейчас и вижу, что ты не врёшь. Что ты правда её любишь. И от этого ещё противнее.
Я покачал головой.
— Если бы ты был просто подонком, который её использовал и бросил — было бы легче. Я бы тебя просто убил и забыл. Но ты... ты правда влюбился. Ты правда страдал. Ты правда хотел всё исправить. И при этом молчал. День за днём. Неделя за неделей, — я сжал кулаки до боли.
— Ты убил её, Марк. Ты убил в ней веру. Ты убил доверие. Она теперь никому не сможет верить. В каждом мужике, который к ней подойдёт, она будет искать подвох. Каждое «люблю» будет проверять на лжи. И это ты с ней сделал. Ты.
Марк стоял, вцепившись в край стола. Пальцы побелели, костяшки выпирали.
— Я готов на всё, — выдохнул Марк. — Всё, что скажешь. Уйти — уйду. Спрятаться — спрячусь. Работать годами, чтобы заслужить прощение — буду. Только скажи.
Я смотрел на него долго. Очень долго. Потом подошёл вплотную — почти нос к носу.
— Ты ничего не сможешь сделать, — сказал я тихо. — Ничего. Потому что прощение не заслуживают. Его дают. А я тебе его не дам. Сестра — тем более.
Я развернулся, пошёл к двери. На пороге остановился. Обернулся.
— Если ты хоть раз подойдёшь к ней — я уничтожу тебя. Не кулаками. Юридически. У меня все переписки. Все твои слова. Я найму лучших людей, я потрачу всё, что у меня есть, но получь ответку. Ты понял? Моральную компенсацию никто не отменял.
Марк молчал. Только смотрел на меня пустыми глазами.
— Я спросил: ты понял?
— Понял, — выдавил Марк.
Я кивнул. Вышел в коридор, закрыл за собой дверь.
И только там, в пустом коридоре общаги, прислонился спиной к стене и сполз по ней вниз. Сел на корточки, закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Я просто не мог дышать.
А за дверью, в комнате, Марк стоял на коленях посреди пола и смотрел на засохший цветок. Смотрел и не видел ничего, кроме того, что потерял всё.
Любовь. Дружбу. Себя.
Я вышел из общаги и зашагал прочь, не разбирая дороги. Снег снова пошёл — мелкий, колючий, он лез в лицо, таял на щеках. Внутри было пусто и холодно. Разговор с Марком выжег всё дотла.
Надо было идти к Юле. К сестре. К единственному человеку, который сейчас имел значение.
Дверь открыла Юля. Взглянула на меня — и сразу всё поняла. Пропустила внутрь, приложила палец к губам:
— Только что уснула. Под утро.
Я стянул куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, сел на стул. Посмотрел на кружку с остывшим чаем, потом на Юлю. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто пыталась понять, что у меня внутри.