Юля стояла рядом, готовая подхватить, если понадобится.
За окном лежал снег. Белый, чистый, равнодушный. А в маленькой кухне на окраине города мы втроём пытались собрать осколки того, что разрушила одна глупая, мерзкая игра.
Глава 32. Марк
Семь дней. Или восемь. Я сбился со счёта.
За окном всё падал снег. Иногда мне казалось, что он никогда не кончится, что город навсегда останется под этим белым покрывалом, как и я — под слоем боли, который накрыл с головой.
Я не выходил из комнаты. Совсем. Паша, мой друг, оставлял еду у двери — я слышал, как тарелка стукается об пол, как его шаги удаляются по коридору. Иногда я открывал дверь, забирал тарелку, ставил обратно нетронутой. Иногда не открывал вообще.
Учёба? Плевать. Преподаватели слали письма, я удалял их, не читая. Родители звонили — я сбрасывал. Друзья? У меня больше не было друзей.
Костя приходил один раз. Стоял в дверях, мялся, смотрел куда угодно, только не на меня. Говорил что-то про то, что «не хотел», что «просто пошутил», что «она бы всё равно узнала». Я смотрел на него и не слышал. Видел только его губы, которые шевелились, и думал о том, что этот человек был тем, с чего всё началось. Он первый сказал это слово. Пари.
— Уходи, — сказал я тогда. Голос был чужим, хриплым, будто я не пользовался им неделями.
Костя ещё что-то бормотал, но я закрыл дверь перед его носом. С тех пор он не приходил.
Тёма не писал и не звонил. Он уже сказал всё, что хотел. Сто метров. Я замерял расстояние от общежития до их дома — два километра. Достаточно, чтобы никогда не встретиться. Достаточно, чтобы не нарушить обещание.
Я лежал на кровати и смотрел в потолок. Там было пятно — протекала крыша, и вода оставила след, похожий на карту неизвестной страны. Я изучал эту карту часами. Горы, реки, океаны. В этой стране я был один. Единственный житель.
На подоконнике стоял засохший цветок. Суккулент Лики. Я не поливал его. Не мог заставить себя подойти. Просто смотрел, как он умирает день за днём, и думал, что это справедливо. Что-то должно было умереть вместе с нами.
Иногда я брал в руки вещи, которые она здесь оставила. Кружку с котом. Закладку для книг. Резинку для волос, забытую на тумбочке. Я прижимал их к лицу, пытаясь вдохнуть запах, который уже выветрился. Оставалась только пустота.
Ночью я не спал. Лежал и слушал, как за стеной живут люди. Смеются, ссорятся, смотрят кино, занимаются любовью. Обычная жизнь, которая кипела в двух метрах от меня и в которой мне больше не было места.
Днём я пытался спать, но сны были хуже яви. В них Лика приходила ко мне — смеющаяся, тёплая, живая. Я тянулся к ней, а она отступала. Лицо её менялось, становилось чужим, холодным. «Ты не заслуживаешь прощения», — говорила она. И я просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем.
В комнате было темно. Я занавесил окно одеялом, чтобы не видеть этот проклятый снег. Включил телефон — в сотый раз проверить, не написал ли кто. Тишина. Ни одного сообщения. Ни одного звонка.
Я отшвырнул телефон в угол. Он ударился о стену и разбился. Осколки экрана рассыпались по полу, как мелкие льдинки. Я смотрел на них и думал: надо бы собрать. Но не мог заставить себя встать.
В груди было пусто. Не больно, нет. Боль ушла на третий день, когда я перестал есть. Осталась только тяжесть. Каменная плита, которая давила на лёгкие, не давая дышать полной грудью. Я дышал мелко, поверхностно, будто боялся, что глубокий вдох разорвёт меня изнутри.
Я вспоминал её лицо в кафе. В тот момент, когда она уходила. Как она смотрела на меня — не с ненавистью, нет. С разочарованием. Это было хуже. Ненавидеть легче. Разочарование — это когда человек понимает, что ты не тот, за кого себя выдавал. Что ты ниже, чем он думал.
Я опустился на самое дно. И дно это было не твёрдым — вязким, холодным, засасывающим. Я тонул в нём медленно, и не хотел выбираться.
Когда в дверь постучали, я не ответил. Просто лежал, глядя в потолок, на карту страны, где я был королём пустоты.
Стук повторился. Потом ещё. Потом ключ провернулся в замке.
Я не обернулся. Услышал шаги, скрип половиц. Кто-то подошёл, остановился рядом с кроватью.
— Марк, — голос был знакомым. Спокойным. Паша. Я молчал.