— Марк, вставай, — поториошил за плечо.
— Отвали, — прохрипел я. Голос сел окончательно, звучал как скрип несмазанной двери.
Паша не ушёл. Я услышал, как он двигает стул, как садится. Чёрт бы его побрал.
— Ты как?
— Отвали, — повторил я.
— Я вижу, как. Ты неделю не выходишь. Пары прогуливаешь. На звонки не отвечаешь. Костя сказал, ты его выгнал.
— И правильно сделал, — друг молчал. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное, как всегда. Паша всегда был таким. Тихим, надёжным, незаметным. Сколько лет мы дружили, а я только сейчас понял, что почти ничего о нём не знаю. Он просто был рядом. Всегда.
— Ты знаешь, что я тоже там был, — вдруг сказал Паша. — В тот вечер. В баре. Я слышал всё с самого начала. Сидел и молчал, когда Костя это предложил. Молчал, когда ты согласился. Молчал все эти недели, пока ты встречался с Ликой. Думал, что это не моё дело. Что вы сами разберётесь, — голос Паши дрогнул. Я повернул голову и посмотрел на него. Парень сидел на стуле, сцепив руки в замок, и смотрел в пол. Плечи его были напряжены, пальцы побелели от того, как сильно он их сжимал.
— Я тоже виноват, — сказал Паша. — Не меньше твоего. Потому что мог остановить. Мог оставить тебя. Мог Косте врезать за эту дурацкую идею. Но я ничего не предпринял. Как всегда.
Он поднял глаза. В них стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание. Паша — тихий, незаметный. Он тоже нёс этот груз. Я видел, как дрожит его нижняя губа, как он сглатывает, пытаясь сдержать эмоции.
— Ты пришёл каяться? — спросил я хрипло.
— Нет, — друг резко встал, чуть не опрокинув стул. Прошёлся по комнате, остановился у окна, отдёрнул одеяло. В комнату хлынул свет — слепящий, белый, невыносимый. Я зашипел, закрывая глаза рукой. — Я пришёл сказать, что мы оба облажались. Но разница между нами в том, что ты можешь что-то сделать, а я — нет. Мне не перед кем извиняться, кроме себя. А тебе есть перед кем, — он повернулся ко мне. Свет падал на лицо Паши, и я видел, что глаза у него красные, воспалённые. Он тоже не спал, переживал, нёс это в себе.
— Посмотри на это, — сказал Паша, кивая на подоконник.
— На что?
— На цветок. Который она принесла, — друг стоял у подоконника, глядя на засохший суккулент. Листья почернели, съёжились, превратились в труху. Горшок треснул — видимо, от холода. Паша протянул руку, коснулся пальцем засохшего листа, и тот рассыпался в пыль.
— Красиво, да? — иронично спросил Паша. Голос его звучал глухо. — Она его поливала, наверное. Разговаривала с ним. А ты даже не попытался сохранить. И я молчал. Мы оба дали этому умереть.
— Зачем ты пришёл? — мой голос дрожал. — Чтобы сказать, какой я ничтожный? Я сам знаю.
Паша обернулся. Посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом. Потом быстрым шагом подошёл, схватил меня за плечо и рывком поставил на ноги. Я пошатнулся, едва устоял — ноги не слушались, подкашивались. Паша не отпускал, держал, пока я не выровнялся. Его пальцы впивались в моё плечо до боли.
— Я пришёл не для того, чтобы жалеть тебя, Марк, — он говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание. — Жалеть тебя не за что. Ты облажался по полной. Ты предал лучшего друга. Ты разбил сердце девушке, которая тебя любила. Ты разрушил всё, что можно было разрушить. И я в этом участвовал своим молчанием, — Паша отпустил моё плечо, но остался стоять рядом. Вплотную. Я чувствовал его дыхание.
— Но ты можешь лежать здесь и дальше. — Паша сжал кулаки, разжал, снова сжал. — Ждать, пока сгниёшь заживо. Или...
Он схватил меня за воротник футболки обеими руками и с силой встряхнул. Голова мотнулась, в глазах потемнело.
— Или ты можешь встать и исправить то, что можно исправить. Выбирай!
Я смотрел на него — на этого тихого, незаметного Пашу, который всегда был где-то на втором плане, и не узнавал его. Глаза у Паши горели. В них не было жалости. Была решимость. И вина. Такая же, как у меня.
— Что я могу исправить? — спросил я. Голос сорвался, из глаз брызнули слёзы — впервые за эту неделю. Говорят мужчины не плачут , но мне не было стыдно. Это было слёзы отчаяния. — Она ненавидит меня. Тёма уничтожит, если я подойду. У меня ничего не осталось.