Паша отпустил мой воротник, но не отошёл. Положил руки мне на плечи, сжал их. Твёрдо, почти больно.
— Всё осталось, — жёстко сказал Паша. — Ты сам. Твоя совесть. Твоя возможность стать лучше. Не для неё, не для Тёмы — для себя. Если ты сейчас сдохнешь — ты докажешь, что был именно тем, кем они тебя считают. Ничтожеством. А если встанешь и начнёшь что-то делать — может, через год, через пять, через десять лет у тебя появится шанс посмотреть себе в зеркало без отвращения.
Он отпустил меня, отступил на шаг. Провёл рукой по лицу, утирая слёзы. Глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.
— Я буду рядом, — сказал Паша тихо. — Потому что я тоже должен это искупить. Мы вместе вляпались — вместе будем выбираться.
Он отвернулся, сделал несколько шагов к двери. Остановился. Обернулся. Посмотрел на меня — и я увидел в его глазах что-то, чего никогда не видел раньше. Веру.
— Если захочешь поговорить — я в читалке. Всегда там торчу, ты знаешь.
Дверь закрылась.
Я стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Руки дрожали, колени подкашивались, но я стоял. Потом перевёл взгляд на подоконник. Засохший цветок. Разбитый горшок. Всё, что осталось.
И вдруг что-то внутри дрогнуло. Тот самый холод, который держал меня в оцепенении неделю, начал отступать. На смену ему пришла боль. Острая, режущая, настоящая. Я чувствовал её каждой клеткой, каждым нервом. И это было хорошо. Потому что боль означала, что я ещё жив.
Я сделал шаг к окну. Потом ещё один. Остановился перед подоконником, протянул руку, коснулся засохшего листа. Он рассыпался в труху под пальцами.
— Прости, — прошептал я. Цветку. Ей. Себе. Паше, который нёс это молчание все эти недели.
Потом развернулся и пошёл в душевую. Вода была ледяной, но я не чувствовал холода. Стоял под струями и смотрел, как грязь стекает с тела. Недельная грязь. Грязь отчаяния. Я тёр себя мочалкой, будто пытался смыть не только физическую, но и душевную грязь. Вода уходила в слив серая, мутная. Вместе с ней уходила часть боли.
Вернувшись в комнату, я нашёл венчик и совок, собрал осколки разбитого телефона. Осколки резали пальцы, на полу остались капли крови, но я не останавливался. Экран погас навсегда. Как и многое в моей жизни. Но это был только экран.
Я оделся. Вышел в коридор. Спустился по лестнице, перешагнул через скрипучую ступеньку — впервые за неделю. На улице падал снег, но теперь он казался другим. Не саваном, а просто снегом.
Я дошёл до магазина, купил еды. Самую простую — хлеб, молоко, яйца. В кассе женщина посмотрела на меня с подозрением — наверное, вид был тот ещё. Но мне было всё равно.
Вернулся в общагу, поел впервые за много дней. Еда не лезла в горло, кусок застревал, но я заставлял себя жевать, глотать, жить. С каждым глотком возвращались силы.
А потом сел за стол, взял лист бумаги и ручку. Посмотрел на чистый лист и начал писать.
«Дорогая Лика...»
Я не знал, отправлю ли это письмо. Не знал, прочитает ли она его. Но я знал, что должен написать. Должен сказать всё, что не сказал тогда в кафе. Должен попытаться стать тем человеком, которым, как сказал Паша, я могу стать.
Рука дрожала, буквы выходили кривыми, но я писал. Страница за страницей. О том, как всё начиналось. О том, когда я понял, что пропал. О том, как боялся сказать правду. О том, как люблю её до сих пор. О том, что не прошу прощения, потому что не заслуживаю, но буду делать всё, чтобы стать лучше.
За окном падал снег. В комнате было тихо. А я впервые за долгое время чувствовал, что дышу полной грудью.
Глава 33. Марк
Я не сломался.
Странно было осознавать это, сидя за столом в пустой комнате, с чашкой остывшего чая и листом бумаги, исписанным мелким, нервным почерком. Неделю назад я лежал лицом в стену и ждал, когда сердце перестанет биться. А сегодня я составлял план.
Паша сказал: «Выбирай». Я выбрал.
План искупления. Я назвал его так мысленно, и это звучало пафосно, даже глупо. Но другого слова не было. Мне нужно было искупить то, что я сделал. Не для того, чтобы они простили — Тёма ясно дал понять, что прощения не будет. И не для того, чтобы Лика вернулась — после её взгляда в кафе я не имел права даже надеяться. А для себя. Чтобы однажды, через год, через пять, через десять лет, я смог посмотреть в зеркало и не отвернуться.