— Объясни, — сказал Тёма наконец. Голос звучал ровно, без эмоций. — С самого начала. Как ты мог?
Это был не крик, не угроза. Это был запрос. Техническое задание. «Разбор полётов», как мы называли это в универе, когда разбирали ошибки в проектах.
Я сглотнул. Горло пересохло так, что слова царапали.
— С чего начать?
— С самого начала, — повторил Тёма. — С того вечера в баре.
Я начал говорить. Про тот вечер, про Костю, про дурацкое пари. Но вдруг Тёма меня перебил:
— Нет. Не про то, что было в баре. Я читал твой блог и сообщение. Я знаю про пари. Расскажи мне про другое. Про то, что было у тебя в голове, когда ты уже понял, что любишь её, но продолжал молчать.
Я замер. Это был другой вопрос. Не про факты, а про чувства. И ответить на него было страшнее.
— Ты знаешь, что такое сидеть в одной комнате с человеком, которого любишь больше жизни, и знать, что ты его предаёшь? — спросил я. Голос дрожал. — Каждую минуту, каждую секунду. Она спит, а ты смотришь на неё и думаешь: «Если она узнает, она уйдёт. И ты никогда больше не увидишь её улыбку». И ты молчишь. Потому что молчание — это единственное, что у тебя осталось.
Тёма молчал. Смотрел на меня в упор.
— Я составлял списки, — сказал я вдруг. — Глупые, дурацкие списки. На клочках бумаги, которые потом сжигал. «За» и «против» того, чтобы сказать правду. «За» было только одно: «она заслуживает знать». А «против» — сотня. «Лика уйдёт». «Ты её потеряешь». «Тёма убьёт». «Все отвернутся». И каждый раз «против» побеждало.
Я провёл рукой по лицу, вытирая пот.
— Однажды я чуть не сказал. Мы сидели на кухне, она готовила яичницу, я обнимал её со спины. И вдруг она повернулась, посмотрела на меня и сказала: «Знаешь, я так счастлива. Кажется, впервые в жизни по-настоящему счастлива». И улыбнулась. Так, как улыбаются только когда верят. И я... я не смог. Язык прилип к нёбу. Я просто поцеловал её в макушку и сказал: «Я тоже».
Тёма сжал кулаки.
— А потом я шёл в туалет и бил себя по лицу. Бил, чтобы хоть как-то наказать за то, что я трус. Стоял перед зеркалом, смотрел на себя и шептал: «Скажи завтра. Обязательно скажи». И так каждый день.
Я замолчал. В комнате было тихо, только капало за окном.
— А ещё я писал ей письма, — сказал я. — Ночью, когда не мог спать. Садился за стол и писал. Всё, что не мог сказать. Десятки писем. А утром рвал их и выбрасывал. Боялся, что она найдёт.
— Где они? — спросил Тёма вдруг.
— Что?
— Письма. Ты их выбрасывал?
Я кивнул.
— Врёшь, — сказал Тёма. Он встал, подошёл к моему столу, открыл ящик. Там, под тетрадями, лежала стопка бумаги. Я сам забыл о ней. Тёма достал, посмотрел на меня.
— Это они?
Я молчал. Он начал читать. Первое письмо, второе, третье. Лицо его менялось. Каменная маска трескалась.
— «Сегодня она улыбнулась мне во сне, и я чуть не разбудил её поцелуем», — прочитал он вслух. — «Но потом вспомнил, что не имею права. Что я — ложь». — Он поднял на меня глаза. — Ты это писал?
— Да.
Тёма отложил письма. Сел обратно на стул. Долго молчал.
— Знаешь, что самое хреновое? — сказал он наконец. — Я тебе верю. Я смотрю на тебя, читаю это дерьмо и вижу, что ты не врёшь. Что ты правда её любишь. Что ты правда хотел сказать. Что ты правда мучился. И от этого ещё тошнее.
Он встал, подошёл к окну. Долго смотрел на пустой подоконник.
— Она спрашивала про тебя, — сказал Тёма тихо. — Вчера. Сидела на кухне, пила чай и вдруг спросила: «Как он там?»
У меня перехватило дыхание.
— Я не ответил. Сказал, что мне плевать. Она кивнула и ушла в комнату. А я потом полночи не спал, думал, правильно ли сделал, что не сказал.
Тёма обернулся. В глазах его стояла такая боль, что у меня сердце разрывалось.
— Я не знаю, что делать, Марк. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. За то, что сделал с Ликой. За то, что врал. За то, что разрушил нашу дружбу. Но она... она не перестала о тебе думать. И это убивает меня сильнее всего.