– Не дерзи, девочка, – обратились ко мне. – Ты не в том положении, чтобы так себя вести.
– Правда? – Я закашлялась и застонала от боли. Как будто кожу содрали. Или так оно и есть? И щека мокрая. Провела пальцами – кровь. Ах, да, осколок. – И что вы мне сделаете? Убьете? Будете пытать? А проку вам от моей смерти? Я нужна вам живой, смерть станет лишь избавлением.
– Да кому ты еще нужна-то? – Ренли присел рядом со мной на корточки. – Кто бы ни передал тебе лекарство, он хотел вашей с Коулом смерти. Тебе бы радоваться, что ты жива осталась. Или ты так хочешь умереть?
– Это предпочтительнее сотрудничества с вами, – ответила я и попыталась приподняться.
От резкой боли в боку я зашипела.
– Ты расстроена, – Ренли и бровью не повел, как будто ничего не услышал, – такие переживания даром не проходят. Отдохни до утра, поговорим завтра. – Он встал и обратился к Алане: – В карцер. Умыть, переодеть, обработать раны, накормить. И жду тебя в кабинете.
И он исчез, так же быстро, как и появился.
Кнут разорвал платье и рассек кожу. Алана возилась со мной, как с маленьким ребенком. Помогла подняться, отвела в душевую, раздела, смыла кровь, обработала раны. Кто-то принес чистую одежду. Вяло удивлялась, зачем все это. Неужели думают, что я соглашусь стать инквизитором? Наивные.
Лечебная мазь притупила боль. С облегчением натянула брюки и рубашку. Милины платья красивы, но неудобны. В горном я привыкла к свободной одежде. А ведь платья покупал Бес – навряд ли гардероб сестры хранили столько лет.
Не могу поверить, что Беса больше нет.
Судорожно всхлипнула – снова подступили слезы.
– Больно? – спросила Алана. Она втирала мазь в порез на виске. – Потерпи.
– Он точно… мертв? – выдавила я.
Сама видела, чего уж там. Но вдруг все же ошиблась?
Алана коротко кивнула.
– А можно… к нему? Попрощаться, – прошептала я, давясь слезами. – Обещаю, без истерики.
– Наглость – второе счастье, – пробурчала Алана. – Ладно, пойдем. Только тихо. Сейчас как раз нет никого.
По лестнице мы спустились в подвал. Холодно. Наверное, поэтому тело и перенесли сюда. Длинный коридор. Двери. Полумрак.
– Ты обещала, – напомнила Алана и распахнула передо мной одну из дверей.
Бес лежал на столе, укрытый белой тканью. Я потянула за край, открывая лицо. Держись, Дженни. Плакать будешь потом. Он не любил плакс.
Белая кожа – ни кровинки. Синие губы. Глаза закрыты. Челка аккуратно приглажена набок. Бес никогда так не делал. Осторожно дотрагиваюсь кончиками пальцев до щеки. Ледяная. Нет, мне не нравится. Осмелев, взъерошиваю волосы. Вот так лучше.
На живого он не похож, но все же пытаюсь рассмотреть ауру. Вдруг это лекарство такое? Умер, но понарошку. Ауры нет. Чернота. Ни пятнышка, ни искорки. Бес мертв.
Глажу его по щеке, по волосам. Прощай, Бен Коул. Наверное, скоро встретимся. Там, в другой жизни. Если она есть. Наклоняюсь и целую его в лоб. Прощай, Бес.
Случайно задела ткань, и она съехала, обнажив правое плечо. Никогда не видела Беса без одежды, поэтому и не догадывалась о том, что у него есть татуировки. Кольцо вязи, охватывающее руку как браслет. Если присмотреться, можно разобрать буквы: «…олга и че…». «Дорогой долга и чести», – вспомнила я. И внимательнее вгляделась в маленький рисунок, расположенный чуть выше. Ящерка на задних лапках, с гребешком и крыльями, как у дракона.
Вот так неожиданность!
Аккуратно закрыла тело тканью и посмотрела на Алану.
– Ты не знала? – спросила она.
– Нет, – прошептала я.
Бес не удосужился рассказать. Хранил эту тайну. А теперь не все ли равно?
– Он из младшей ветви, – сказала Алана, – не наследной.
Да хоть бы и из главной. Знак правящей династии. Девиз правящей династии. Я читала об обычае ставить детям метку. Еще подумала тогда, как это глупо и больно.
Алана отвела меня в карцер, расположенный тут же, в подвале. Маленькая холодная комнатка, голые стены, деревянная лавка, ведро в углу. Заперла, а потом вернулась, принесла одеяло и еду на подносе: миска каши, кружка с чаем, хлеб. Я оставила поднос на полу, только горячего попила и неловко прилегла на лавку, завернувшись в одеяло. Бок все еще болел при каждом движении, хотя уже и не так сильно.
Думала, наплачусь всласть, когда останусь одна, однако слез не было. И мыслей никаких – ни о прошлом, ни о будущем. Лежала и пялилась в потолок. Тишина. Пустота.
Щелкнул замок. Неужели уже утро? Освещение в карцере тусклое, я не сразу узнала вошедшего. И немудрено, темный плащ с капюшоном скрывал и фигуру, и лицо.
– Что, бестолочь, вляпалась? – произнес знакомый голос.