- Закончил? - хладнокровно спросила Марина.
- Пап, а пап, - пристал Олежек, дергая отца за трусы. - А что такое кастет?
- Это... это шапочка такая... кастетка... с козырьком.
- А-а, - разочаровался ребенок. - Мам, дай сока... я пить хочу.
Маринка открыла холодильник. Сока в нем не было. Я заметила только пакет молока на одной полке и четыре сосиски на второй. На початой пластмассовой баночке с майонезом лежала половинка луковицы.
- Видишь, Олежка, сока сегодня у нас нет. Но завтра будет. Обязательно, - пообещала Маринка.
- Картинку купят?
- Ага.
- Вот что, ребята, - сказала я. - Чего ждать до завтра. Пошли в антикварный прямо сейчас. Я опять на себя надену все эти маскарадные штучки... А чего? Чего ждать-то? Может быть, с такими деньжищами возвратимся... Чур, я первая в ванную! Как бы то ни было, а я рада за вас. Хоть какое-то время поживете как капиталисты - при деньгах, еде да ещё при наличии собственного антиквариата.
Но едва взялась за ручку двери ванной - телефонный звонок, по звукам явно междугородний. Трубку взяла Марина:
- Да, забрали. Никаких драгоценностей. И нам жаль. Но не помирать же... Ваза-корзинка? Пойдем, оценим... Почему вы звоните? Вы же дачу у меня отняли... Воля Мордвиновой? Вы хотите мне добра? Хотелось бы верить... Но скорее всего, в этом деле, думаю, разберется суд.
- Кто это? - спросили мы с Павлом. - Кто такой любознательный?
- Все тот же Сливкин. Из Рио-де-Жанейро звонил! Говорит, что желает мне добра.
- Обалдеть! - сказала я.
- Опупеть! - сказал Павел.
- Говорит, что дача - это воля Мордвиновой, но хотел бы, чтобы ваза-корзинка действительно оказалась дорогой. Говорит, в этом случае его совесть будет чиста. Говорит, Мордвинова подарила ему дачу в благодарность за то, что он привозил ей очень полезные наборы трав из Тибета.
- Что может быть правдой, - сказал Павел. - Надо думать, он не жег несчастную старую актрису. Если бы жег - не звонил.
- Вот что, ребята, - подытожила Маринка. - Хватит болтать. Раз собрались в антикварный - значит пошли. Ты, Татьяна, во главе колонны. Время страшненькое, бандюги выглядывают из-за каждого угла. Мне при тебе, Тань, как-то увереннее...
- Приятные слова говоришь мужу в глаза, - заметил Павел. - Да ещё тверезому. Ах, девицы-красавицы, какие я видел чудные краски! Какие наборы! Если эта вещица и впрямь дорогущая - вот уж нахапаю тюбиков! Есть у меня одна задумка... Что бы там ни говорили ханжи, а приятная это штука получать наследство!
Последними его словами, которые потом буду вспоминать долго-долго, были:
- Оставь мне эти фотографии, Татьяна! Тебе же они ни к чему. Я хочу сделать перво-наперво портрет нашей нечаянной благодетельницы Мордвиновой и её мужа. Я воскрешу их молодыми. Пусть живут и светятся!
Скоро мы все трое были готовы к походу в антикварный. Маринка позвонила соседке, попросила на часок забрать Олежку вместе с книжками, красками, альбомчиком.
- Мы скоро! - как поклялась. - Сейчас пять минут четвертого. В шесть будем, если не раньше!
Первым шагал по Арбату Павел. В белой рубашке и джинсах. Он нес, почти не мотая ею, спортивную сумку с надписью "Ураган". На дне её, под застегнутой "молнией", обернутая розовым махровым полотенцем, лежала ваза-конфетница, претендующая на звание "изделия Фаберже", тем более, что Павел обнаружил на краешке основания некий таинственный, выбитый на металле знак.
Почему мы пошли именно на Арбат? Да потому, что знали - там много всяких антикварных магазинчиков. Значит, можно пройтись по нескольким, уточнить стоимость.
Простофили, мы были уверены, что в первом же магазине, занимающемся стариной, к нам отнесутся, вернее, к нашей вазе-конфетнице, с исключительным вниманием. Более того, нам чудилось, что некие юркие-хваткие антиквары сейчас же примутся рассматривать нашу вазу цокать языками и, конечно же, сбивать цену... Мы же, соответственно, должны держать ухо востро.
Однако когда мы ступили в полутемное нутро некоей "Люпины", где стены почти сплошь поблескивали тусклой позолотой старинных икон, - ни один из двух продавцов не проявил к нам никакого интереса. Пришлось "навязываться". Я спросила слегка обрюзгшего лысоватого мужчину:
- Где можно оценить вещь?
Он передвинул в витрине коробочку с колечком, тихо, без звука, прикрыл стеклянную крышку:
- А? Что? Показать? Вон туда...
Мы, было, двинулись все трое мимо прилавка к двери, что вела внутрь помещения. Но продавец остановил нас:
- У нас там очень тесно! Пусть один пройдет. Остальные подождите здесь.
Мы помялись на месте, но Павел решил:
- Ждите, - и скрылся в проеме. Мы же с Маринкой остались стоять совсем рядом с этим проемом, где в последний раз в живом движении мелькнуло белое пятно его выходной рубашки.
Ах, нет, было ещё вот что: Павел оглянулся на нас, подмигнул и только потом исчез.
Прошло минут пять. Мы усердно смотрели в темноту дверного проема. Прошло ещё минут пять. Мы с Маринкой переглянулись, и, видимо, каждая про себя подумала, что там, где Павел, все решается, так сказать, на высшем уровне, стало быть, "железка" высокого полета и вот-вот, счастливый и довольный, появится наш посланец в высшие сферы.
Но он не появился и через полчаса... Вместо него в темном дверном проеме показался бородатый мужик и бросил в воздух, ни к кому особо не адресуясь:
- У нас во дворе парень лежит... То ли пьяный, то ли убили... Надо бы милиционера позвать...
Мы с Маринкой сорвались с места, бросились, оттолкнув бородача, туба, в глубь магазина. Но никакой глуби не обнаружили, если не считать тесной комнатенки слева, а справа уже дверь нараспашку, прямо во двор. И там, во дворе, у кирпичной стены, рядом с мусорным баком, лежал Павел... И никого, никого кроме. Ни живых, ни мертвых. Но доносились голоса. В десяти шагах от его неподвижного тела начиналась арка, что вела прямехонько на Старый Арбат. Видно, там в этот предвечерний час шло много людей, и они разговаривали о своем, насущном...
Впрочем, кроме этого хода, был и ещё один - туда тянулась натоптанная тропинка, резко вправо, в полуразвалины старинного дома грязно-желтого цвета. То есть убийце или убийцам совсем не трудно было исчезнуть и затеряться в толпе.
Но это все я отметила и просчитала позже. Пока же мы с Маринкой кинулись к Павлу, встали перед ним на колени и оказались в кровавой луже. Маринка пробовала закрыть ладошкой страшное место на его шее, откуда текла и текла кровь. Она не плакала, а икала, икала... Я же кричала не своим голосом: