Опять вопросы. И ни одного ответа. Но я ведь понимала, что этот-то раз влипла по-крупному. Ни одному наркоману не нужны свидетели. Значит... меня ждут крупные неприятности. Самое простое - мне укажут на дверь, и все мои старания разобраться в деле Мордвиновой пойдет прахом... Значит, надо срочно как-то опять убедить Аллу в моей совершенной к ней симпатии и преданности. Решение созрело с той же быстротой, с какой однажды в деревне вскочила на высокий забор, когда за мной погнался разъяренный бык Филька.
- Аллочка... я ведь и сама... ты тоже никому... ладно? - и с этими словами я полезла в карман, где лежала... белая пуговичка и, не моргнув глазом, проглотила ее... Пуговичку эту я подняла на ковровой дорожке, хотела швырнуть в окно, да чего-то пожалела, уж такая она одинокая и милая, сунула в карман, мол, пусть лежит... И, стало быть, убедилась в правоте запасливых людей, которые считают, что ничего ненужного не бывает, любая ерунда может пригодиться, всякой чепуховине свой час...
- Синтетика? - спросила Алла.
- Ага, - ответила я.
- Да-е-ешь, - протянула она, веселея. - Вот тебе и Воркута! А теперь разбежались!
- Может, ложечку помыть?
- Какую?
- Да чайную...
- Не тронь! Я сама!
Тут и последнему дураку станет ясно, что ложечка-то та не простая... И мне хотелось заполучить её в руки ужасно. Но - не судьба. Аллочка пошла в ванную и вымыла ложечку и сунула её себе в карман.
К чему такая забота о ложечке? На ум пришло единственно объяснение "яд"... А если так, то... Обнорская скоро умрет...
Мне, конечно же, вовсе не хотелось, чтобы мое пророчество сбылось. Однако где-то на задворках сознания остренькой гранью сверкнула гаденькая честолюбивая мыслишка: "Если я догадалась верно - насчет яда сегодня-завтра будет труп".
Ничего подобного! На следующий день я видела своими глазами, как медсестра Алла самолично отнесла ей поднос с завтраком, а спустя полчаса вышла уже с остатками еды на тарелках.
- Старушка идет на поправку! - возвестила громко и подмигнула мне свойски.
Старая актриса, если верить Аллочке, умерла в обед.
Аллочка шла по коридору вместе с директором, главврачом, общественником Георгием Степановичем и недоумевала вслух:
Ну надо же... ну надо же... даже супу поела... успела... И вдруг...
- Жаль, конечно, отзывалась главврач Нина Викторовна. - Жаль... Но ничего не поделаешь, сердечно-сосудистая недостаточность. С сердцем у неё давно были серьезные проблемы...
Мне, я чувствовала это, необходимо было теперь проследить за всем процессом, связанным с мертвым телом. Значит, надо было придумать себе какое-то дело неподалеку от двери, что вела в квартирку покойной Серафимы Андреевны. И я его придумала - принялась мыть окна в коридоре. Я становилась как бы малой подробностью коридорной перспективы. На меня не стоило обращать внимание.
И такое мое решение оправдалось. В своей позиции я увидела, как из квартирки Обнорской вышел директор, потом - медсестра, потом общественники, Георгий Степанович и Одетта Робертовна... Но почти сразу туда вошла сестра-хозяйка и секретарша Виктора Степановича. Стало быть, их там было трое, включая главврача. Чем они занимаются? Мне послышался как бы звук ключа, проворачиваемого в своем гнезде... Не бросая тряпку, я кинулась к двери, рванула её на себя... и очутилась лицом к лицу с тетей Аней...
- Ты чего? - испуганно спросила она.
- Я? Может, помочь чем?..
Она с шумом выдохнула воздух, как это делает бегун, одолевший дистанцию, то есть первый страх с неё сошел, но что со мной делать дальше она не знала.
Ей на помощь пришла Валентина Алексеевна, секретарша директора, эта рыжеватая дама в желтых брючках, с бровками в ниточку:
- Благодарим тебя, Наташенька, но помощь нам не нужна... Какая помощь? Мы ждем "перевозку"...
Я вышла и спряталась в своей кладовой. И видела, как примерно через двадцать минут из комнаты вышла главврач. Лицо её было в пятнах. Она покусывала губы.
Нет, мне надо было прорваться в квартирку Обнорской, где явно что-то происходило. Набралась нахальства и постучала в дверь и, едва мне открыли, повернув ключ, рванула внутрь...
И не зря, не зря... Покойница лежала голенькая... То есть без своих бриллиантовых серег, без золотой цепочки... А на столе в беспорядке валялись бусы, колье, цепочки, кольца и прочее... Здесь явно шел дележ.
- Чего тебе надо-то? - грубо спросила меня недавно столь деликатная секретарша директора. - Сдурела, что ли?
Ее маленькая лапка с коготками вцепилась в кучу ювелирных предметов с откровенным бесстыдством, размазанная помада превратила её рот в одну уродскую кляксу, и эта клякса шевелилась, шипела:
- Лезет куда не просят! Воркута и есть Воркута! Тебя надо предупреждать, чтоб молчала и директору ни слова?
- Не надо. Никому ни слова! - пообещала я как бы крайне смущенно и клятвенно.
- Ну смотри! - шевельнулся смазанный роток и вдруг растянулся в улыбке, показав ненадолго рядок белых, стройных зубов. - Плохо, плохо мы поступаем, девушка. Но не от хорошей жизни. Все беженки, все голые, босые в Москву заявились. Нужда! На зарплату не проживешь. На панель идти нам поздно.
- Я понимаю! - ответила ей почти заискивающе, презирая в душе эту, в сущности убогую, но такую, выходит, наглую особь и отмечая заодно: "Директора они, все-таки, боятся. Он что, не знает, что ли, про эти ограбления покойниц? И про то, что Аллочка колется?" внезапно незаурядную тонкость в обращении проявила сестра-хозяйка тетя Аня.
- Да это же Наташенька... хорошая девочка... не склочная... убирается на совесть, аккуратная... Она знает, что язык надо крепко за зубами-то держать... На, девочка, возьми, Наташенька, вот эту цепочку... чистое золото... на память о покойной старушке... У ней все равно родни никакой нет... Она не в обиде будет... В морге все равно уворуют.
Тетя Аня ткнула меня в грудь рукой, которая держала болтающуюся цепочку с крестиком... Я медлила. Я не знала, что можно столь легко стать соучастницей элементарного ограбления... Но если я откажусь...
- Ой, не надо! Ой, я её боюсь! - завопила я, изображая придурка из придурков, и бросилась из комнаты, забилась в кладовку. Там меня и нашла Алла. Уже не стесняясь, сделала себе привычный укол в вену на руке, спустила рукав белоснежного халата и насмешливо спросила:
- Чего от цепочки отказалась? Неужели так покойников боишься?