Я не то чтобы торопливо шла, соскочив с трамвайной подножки, но, можно сказать, бежала. Однако Маринка уже ждала меня... В плаще, шляпе, очках. Мы знали, где здесь растут кусты, где можно спрятаться от всего мира и наговориться всласть. Мы направились туда молчком.
Признаться, я всякого ожидала от встречи с Маринкой, всевозможных новостей, в том числе и удивительных. Но она буквально потрясла меня самой первой, когда мы очутились с ней в тишине, под раскидистым кленом, среди сиреневых кустов. Но прежде она обняла меня, ощупала:
- Живая... А мне всякие черные сны снились... Будто бы ты потеряла туфли и босиком пошла по льду, а лед провалился, а туфли твои на дне, а ты к ним тянешься, тянешься... Знаешь, черные, лакированные, на шпильках! Шпильки острые-преострые. К чему это? Ой, как я рада, что с тобой все в порядке! Ой, какая ты элегантная! Похудела ещё больше! Я только раз позвонила тебе, Митька ответил, что уехала к родственникам, осложнение после аллергии долечивать. У меня, не волнуйся, все ничего. Главное, никто не звонит и не пугает. Олежка в детсадик пошел. Но мы с ним уедем на море... Недели на три. Пусть посмотрит, какое оно... Спасибо Тамаре Сергеевне Мордвиновой... А черное в обтяжечку тебе очень и очень... Дурочки мы с тобой те еще... Жизни не знаем, хотя... живем, книжки читаем... Я не верю, что ты отступилась. У тебя глаз дурной и характер скорпионий. Ты ведь и по гороскопу Скорпион... Упрямая такая. Значит, способна нападать сзади, если есть к тому причина... Молчи. Не ври, если даже хочется. Не падай и в обморок, когда я тебе кое-что расскажу...
- Ну? - поторопила я. - Не тяни кота за хвост!
- Ну, значит, я сделала аборт, - она подняла голову вверх, чтоб не пролились накипевшие слезы.
- Какой аборт? От кого?
- От него, от Павлика. От убитого моего, несчастного Павлика... пробовала сначала всякие средства... Сходила на иглоукалывание. Не помогло... В ванне горячей сидела до обморока - бесполезно...
- Но зачем же аборт?
- А ты не понимаешь? - её глаза гневно вспыхнули. - Ты считаешь, я способна прокормить, на ноги поставить двух детей? Одна? Без средств?
Я обняла ее:
- Наверное, ты поступила правильно. Хватит с тебя Олежки...
- Ты хоть знаешь, сколько сейчас стоят детские кроссовки? Джинсы? Курточка какая-никакая? - наступала на меня она, заливаясь слезами. - Ты хоть знаешь, сколько надо денег, чтобы одето его для школы и все нужное купить? Ты знаешь, что у него с гландами ерунда, и с аденоидами? Нужна операция! Опять деньги, чтоб к хорошему хирургу попасть! А ты знаешь, что я прабабкин перстенек с изумрудом продала, последнее, что было?.. Чтоб памятник Павлику заказать?
- Бедная ты моя... - обронила я покаянно.
- Не только бедная! - был ответ. - Я злая! Я страшно злая! Хочешь правду? Не любила я Павла уже давно. Устала от него. Попробуй подергайся из вечера в вечер! Как уйдет, так и пропадет. К своим пьяным дружкам лепился. То его по дороге кто-то изобьет, то сам кого-то, а там разборка в милиции. Звонят: "Если он вам нужен - забирайте". Бегу, выручаю... Я же даже тебе ничего толком обо всем этом не говорила. Теперь как на духу: легче мне без него, Танька! Жалко его, конечно, красиво начинал... В Суриковском его работами восхищались... К жизни, к обыденности был готов, но только не к выживанию, не к собачьей грызне за кусок хлеба. Какая я... Жуть! О покойном! О собственном муже! Но тебе как себе... И все равно стыдно, стыдно! Стыдно, что не уберегла! И от пьянства тоже. Не одолела! Часто срывалась, орала...
- Не наговаривай на себя лишнего. Ты ведь его в последние три года прямо на себе тащила. И к психоаналитику водила, и кодировала...
- На коленях стояла, умоляла, чтоб не пил! На коленях!
- Ну вот, ты себя в преступницы записала...
- Все равно преступница! Ведь живого мальчика пошла и убила! - рыдала моя бедная подруга и обеими руками словно пыталась разорвать надвое ремешок своей сумки. - Он же уже что-то понимал, чувствовал! Ему уже десятая неделя шла! Он же хотел жить и верил, что будет жить!
Это была уже истерика. Мне ничего другого не оставалось, как встать и крикнуть:
- Замолчи! Не накручивай! Жизнь тебя паскудная бьет по голове! Обстьятельства! Нервы у тебя ни к черту! Лечиться надо! Типичная судьба русской бабы! Терпеливой, самоотверженной! Вас, таких, даже не тысячи миллионы! Только что вы против водочных водопадов?! Против налаженного алкогольного бизнеса? Да что я тебе объясняю примитивные истины! Сколько "новых русских", этих чистопородных звероящеров, на водке, на спирте, на чужой крови строят свои супердворцы, летают на уик-энд в Париж, скупают бриллианты для любовниц целыми чемоданами! Но - давай порадуемся, - и отстреливают их будь здоров как! Разве это жизнь? В вечном страхе, с телохранителем, который даже в унитазе сидит!
- В унитазе? - вяло улыбнулась Маринка, но, все-таки, улыбнулась, представив картинку. - Так ты считаешь, Бог меня простит?
- Уже простил!
- Я хочу тебе верить...
- И верь. И не распускайся. У тебя же Олежек. Ты ему нужна веселой и находчивой. Твои новости все?
- Нет. Есть ещё одна из ряда вон. Совсем из ряда вон!
- Какая же?
- Вообрази, там, в этом институте гинекологии, я встретила... директора Дома Удодова.
- Ну и что? К жене, может, приходил?
- Нет. Он сидел в том отсеке, куда мало кого пускают. Есть там такое тихое местечко... Мне же аборт Антонина делала, мы с ней в один садик детей водим. Она меня уговорила ничего не бояться, сама ме аборт сделает. Мы с ней потом потрепались, конечно... Она славная, принесла мне черешни целый кулек, из Греции, что ли... И заодно открыла Америку. Полусекретную фирмочку рассекретила. С медицинским уклоном. Такая хитрая фирмочка! Ты сейчас рухнешь, когда я тебе все про это дело расскажу...
Рухнуть я не рухнула, но...
Значит, есть, оказывается, при мединституте, где и аборты делают, особый отсек, со своим отдельным входом и своим совсем не словоохотливым персоналом. В основном это молодые женщины-врачи. Какой-то ученый разработал метод омоложения мужчин с помощью человеческих эмбрионов, выкидышей, у которых забираются какие-то особо полезные вещества.