Я бросила взгляд на экран и, хватаясь за воздух, теряя окончательно связь с миром, полетела, полетела куда-то в темень и забвение, а мое тело словно отделилось от меня и даже не сползло, а стекло на пол...
- Теперь будешь говорить? Будешь рассказывать подробно, с каким точно заданием тебя заслали в Дом ветеранов? Что ты там выведала и передала Токареву? - были первые слова интеллектуала, когда очнулась, лежа на полу.
Вероятно, я не способна к настоящему подвигу. Вероятно, я не из тех, кто готов вытерпеть муку мученическую ради идеи. Вероятно, я слишком не хотела, чтобы моей матери сделали больно. Вероятно, мое журналистское честолюбие не стоило и гроша... поэтому я послушно, через внезапную одышку, словно шла в гору, принялась прилежно перечислять все, что знала в треклятом этом Доме и его обитателях. Все... кроме своей смутной опасной догадки, теперь, после всего случившегося переросшей в абсолютную уверенность: обворовывание покойниц и предпокойниц скрывает куда более черный криминал... что-то уж настолько противоправное и приносящее такие суперприбыли... Иначе разве ж этот молодец со многими знаниями, запросто цитирующий древних мудрецов, выполнял бы работу, столь неадекватную его учености? Не за гроши же он, в самом-то деле, полез в эту грязную грязь...
Но даже про себя я опять не посмела отчетливо обозначить словами и попридержать в поле своего изумления свою опасную догадку, так, признаюсь, боялась, так жутко боялась... мне даже чудилось, будто у них здесь, в комфортабельном безоконном застенке, притаились некие сверхчувствительные приборы, с помощью которых из моего беззащитного мозга выхватывается любая, даже слабенько пульсирующая мысль... И поэтому, если они обнаружат, что я знаю, засекла их самую главную тайну, - уж тут точно, уж тут наверняка несдобровать ни мне, а возможно, и Маринке... и кто их знает, оставят ли они в покое мою мать, Митьку...
- После этого кино, - произнесла я как можно безнадежнее и проникновеннее, - после всего этого... мне, сам понимаешь, невозможно что-то скрывать... Ни смысла, ни сил... Я все-все расскажу! В мельчайших подробностях. Все, что должно было войти в мой очерк нравов. Только я должна знать, что с моими родными... ни с матерью, ни с братом... ничего не случится... из-за меня. Они ни при чем. Это я такая вот авантюристка, что решила дознаться, кто убил Мордвинову... Это мои проблемы! Если... если решите... убить меня - ваше право. Но только не мать, не брата. Умоляю! - я заревела в голос безо всякого притворства.
- Ладно, - был ответ. - Их не тронут. Итак, что ты там, в Доме, углядела, разглядела, выяснила... Что тебя удивило, поразило... в том числе и в поведении обслуги. Голую правду!
Я вытерла мокрое лицо подолом платья.
- Еще просьба. Не трогайте Маринку! И без того ей горько... У неё же мужа убили.
- Не повторяйся. И не такая уж у неё великая потеря - муженек её пил как свинья. Вот сын... Ради сына она на все пойдет. Как всякая нормальная мать. Хватило одного предупреждения по телефону... Так что не беспокойся... Слушаю.
- Я буду в чем-то повторяться. Но это так: решила вернуть Маринке дачу... И второе, пожалуй, главное - написать очерк, типа судебного, ну такой скандальный, чтоб как взрыв бомбы! Если бы следователь сказал мне, что будет заниматься этим делом - я бы, может, и не стала переделываться в Наташу из Воркуты... Но он даже посоветовал - ищите сами свидетелей, если Мордвинова, действительно, убита, а не сама себя подожгла. Вот мы с Маринкой и решили...
- Ну это ты уже говорила! Точнее давай, подробности, детали... Ты же должна была хотя бы предположить, кто мог быть замешан в убийстве... если это, конечно, убийство. Кто-то же вызвал твое подозрение. Чем?
- Ну-у... во-первых, медсестра Алла... Но не тем, что могла убить... а тем, что "колется"... Она ко мне в кладовку прибегала и без стеснения...
- Та-ак, - одобрительно протянул мой "Ежов-Берия".
- Меня очень это удивило... Такая молодая, интересная... Я тоже немножко... таблетки... редко... - вставила так, на всякий случай. В "ночнушках" принято...
- Дальше! О деле!
Ну да, я "продала" наркоманку Аллочку в полной уверенности, что уж про это её пристрастие банда, захватившая меня, знает досконально.
- Только она очень простая... не злая... ну дольная, конечно, - жалко её.
- Дальше, дальше!
- Очень поразили жадностью сестра-хозяйка и ещё секретарша директора, тетка такая с выщипанными бровями. Они первыми хапали все, что можно, у старух-покойниц. Противно было смотреть. Конечно, я понимаю, получают мало, но не до такой же степени можно опуститься...
- Насчет степени - вопрос большого философского накала! - был ответ. А как тебе директор, господин Удодов?
- Не знаю! Вальяжный такой, ходит, делает замечания, покрикивает на всех... При мне раз обругал секретаршу. Она расплакалась... Тушь с ресниц потекла... Смешная тетка - старая, а все красится. Ну да в этом Доме все старухи красятся, даже те кому девяносто. И все в бусах, перстнях, ожерельях. Ну разве что кроме кондитерши Виктории, но она и без того красивая.
- По кругу идешь, по кругу... Что поразило, даже ошеломило - о том говори.
- Я и говорю, что ошеломило то, как обирают умерших. Совсем беззастенчиво. Врываются в комнату бандой...
- Ничего не сказала про главврача. Она участвует в этих операциях?
- Не замечала. Она вообще так ходит по Дому, словно её ничего не касается. Руки из кармашков на халате не вынимает... При макияже... Может быть, не хочет ссориться с этим сволочным коллективом? Все-таки, у нее, говорят, двое детей, а мужа нет...
Интеллектуал молчал. Вдруг где-то словно бы у меня над самой головой, раздался воющий звук.
- Не договариваешь! Вертишься! - раздраженно произнес мой "Ежов-Берия". - Вокруг да около. Не хочешь быть искренней и спасти свою жизнь. Никак не поймешь - за все в этом мире приходится платить. За излишнюю любознательность втройне. Лев охраняет свою территорию, обезьяны охраняют, даже суслики... И если ступает нога постороннего... Не обессудь. Ты сама выбрала свою судьбу. Токарев недаром смеялся над тобой, поражался размаху твоего инфантилизма! Пошла беседовать с человеком почти совсем неизвестным! И все, как на духу! Токареву жалко тебя отчасти... ну, это, знаешь, издержки возраста... старик, целых шестьдесят пять... И мне, конечно, тебя жаль... Как брату, положим. Но существуют железные законы выживания, вечные законы и один из них - не переходи дорогу сильному, иначе - не порти чужую игру. Плавт сказал: "Ведь Боги обращаются с людьми, как с мячами". Я в данной ситуации даже не четверть Бога. Не в моих силах спасти тебя, хотя ты, прошу прощения, дура и дура... Чего с тобой мудрить? Ты хоть догадалась, кто там самый главный, кто покрывает ворюг? Что ты на этот счет сказала Токареву? Быстро давай!