Все, что стряслось со мной, как потом я вычислила, за три дня, превратило мое тело в раскаленную биомассу. Высокая температура выкинула меня из сообщения человеков разумных. Я бредила, как мне потом рассказали, повторяя одни и те же слова - "вороны"... "крысы"... "дайте автомат"...
Очнулась в тишине душистого вечера. Запах шел от огромного, лохматого букета жасмина, что стоял поблизости на тумбочке. Ме захотелось потрогать прохладный белый цветок. Но рука поднялась с трудом. И тотчас опустилась.
- Ничего, ничего. Все самое плохое позади, - услыхала я голос. Сдвинула зрачки в ту сторону, потом медленно повернула голову.
Постороннее мужское лицо нависло над моим... Постороннее, но с веселым, знакомым блеском в карих глазах.
- Михаил... ты, что ли? Ты же должен быть в Таджикистане, прошелестел мой голос.
- Много где я побывал! - ответил знакомый бас. - В том числе и в Таджикистане...
- А как ты узнал, что я... Может быть, ты знаешь, как мои... мама... Митька... Маринка с Олежкой...
- Не волнуйся. Живы-здоровы. - Он положил свою лапищу мне на голову и нежно, проникновенно оскорбил: - Безумная! Куда влезла! На одном энтузиазме!
- А ты сам? Твой Таджикистан... Или не признаешь равноправия? В Америке тебя бы феминистки побили туфлями с острым каблуком... Обязательно.
- Оч-чень хорошо! Раз юмор вернулся - девушке жить суждено! - заключил он и потискал мою вялую руку в своей. - Тебе привет от Токарева Николая Федоровича.
Я закрыла глаза. Чтоб пережить момент. У меня опять, пусть ненадолго, но смешалось все в один ком: Михаил, "бомж", Токарев, Интеллектуал-допросчик из комфортабельного подвала, неведомо где расположенного... Даже в животе похолодело: "Они что ж, все заодно?!"
- Где же он... Токарев? - спросила с налетом злой насмешки, а в действительности еле молвила, полузадушенная испугом.
- В госпитале. В него стреляли. Три пули укусили. Одна в голову. Ему всевышний помог. Ни одна, как говорят врачи, не задела жизненно важные центры.
- А я-то думала...
- Убежден: много у тебя накопилось мусорных мыслей. Ты ведь рассчитывала, что как только встретишься с Токаревым - все как по маслу... Верно говорю?
- Верно. В чем же мой просчет?
- За тобой уже следили. Для них не был секретом и номер машины Токарева. Как и его возможности, связи.
- Значит, его из-за меня?
- Не бери в голову. У них с ним старые счеты. Старик им сильно мешал. Продажные шкуры снабжают их информацией с пылу-жару - вот в чем беда. Думаешь - свой в доску, а он автомат наизготовку и по тебе от бедра веером.
- Как интересно... как интересно-то... А можно узнать, кто... кто ты сам? Я ведь думала, ты просто...
- Фотограф? Любитель жучков, паучков, бабочек?
- Естественно. Ты в каком звании-то? Майор?
- Обижаешь, подружка. Бери выше - адмирал всех морей и океанов, включая Памир. Почему замолчала?
Я не спускала с него глаз:
- Потому что отучилась с некоторых пор верить на слово. Ваши документы!
Михаил посмотрел на меня с печалью жалости, сунул руку в карман пиджака, вынул книжечку темно-бордового цвета, развернул и держал так перед моими глазами, пока я не сказала:
- Почему только раз позвонил? Я ждала.
- Потому, чудо заморское, что не было у меня возможностей. Глянь, как хожу.
Михаил встал, направился к двери, припадая на правую ногу.
- Что это?
- А пулька нечаянная. Сама ж знаешь, в Таджикистане этих нечаянных пулек что пчел в улье. Ты, Татьяна, расположена рассказать, где побывала, что повидала? Не мне, я хохотун большой, а очень серьезному человеку?
- Молодому и красивому?
- Есть и такие. Подберем!
- Из тех, кто, "не считаясь с опасностью", "с осунувшимися лицами и воспаленными глазами"?
- Точно. Еще есть вопросы по существу?
- Есть, - я поглядела в зарешеченное окно, на дверь, на потолок, изучила попутно стены, притянула к себе поближе Михаила за лацкан серого, явно парадного пиджака - и произнесла, наконец, то самое, рисковое, потаенное слово, залежавшееся где-то глубоко в печенках-селезенках:
- Наркотики? Они?
Он рассмеялся, закинув вверх каштаново-пегую бороду:
- Дошло, наконец!
- Нет, я давно стала подозревать...
- Не ври, ты все больше охала-ахала по поводу старух, как их обирают после смерти. Тебе эти моменты расстраивали душу... Ничего не скажешь лихо, талантливо работала банда, что мужички, что бабеночки.
Тут уж лежать я не могла. Села в постели. Михаил подсуетился, торчком поставил подушку мне под спину.
- Ишь как разрезвилась! А все почему? А все потому, что женское жгучее любопытство есть первая и основополагающая черта слабого пола! Не сдвигай сурово брови. Есть утешение. Ювенал сказал: "Никогда не привести столь искусных и постыдных примеров. Чтобы не осталось ещё худших", А Вергилий...
- Михаил! - страшным голосом позвала я. - Так ты знаешь того... интеллектуала, который цитировал мне Вергилия, Платона?.. Где он? Кто он? Или это был ты сам, но в маске?
Михаил даже рукой прикрылся от напора моего нетерпения.
- Фигушки! - заявил. - не все сразу. Вот встанешь на ноги, и пойдем мы гулять по здешнему парку...
- Ой, вредный какой!
- Еще хуже, чем ты думаешь! - похвалился и поднялся.
- Жду! Изнемогаю! Хочу все знать! И почему они, все-таки, меня не прибили? Хотя могли... И что с Аллой, жива ли?
Он стоял у двери, покачивая кейсом, большой, сильный мужчина, и... как всякий настоящий мужчина... смотрел на меня покровительственно, если не сказать снисходя. Но теперь мне нравился этот взгляд. Тем более, что Михаил вдруг сказал:
- Вернусь с кувалдой. Имеешь право бить меня по голове, сколько влезет.
- За что?
- За то, что не придал особо серьезного значения твоему погружению. В события Дома ветеранов. Мои дела перевесили, казались куда как значительнее. Ошибочка вышла, гражданин начальник.
Подошел к моей постели, прихрамывая, наклонился, взял мою руку своей лапищей, поцеловал:
- Грамотно, в общем-то, била по цели. Вела себя и в Доме этих бестолковых ветеранов всяческих искусств, имею в виду. И с этими жлобами бизнес-бандитами... - Помолчал, посмотрел в окно, сквозь которое летнее полдневное солнце обливало комнату ярким, клетчатым светом, сменил тон: Заряжаем магазин... бронебойно-зажигательными! Три выстрела слева направо!