Но даже про себя я опять не посмела отчетливо обозначить словами и попридержать в поле своего изумления свою опасную догадку, так, признаюсь, боялась, так жутко боялась… мне даже чудилось, будто у них здесь, в комфортабельном безоконном застенке, притаились некие сверхчувствительные приборы, с помощью которых из моего беззащитного мозга выхватывается любая, даже слабенько пульсирующая мысль… И поэтому, если они обнаружат, что я знаю, засекла их самую главную тайну, — уж тут точно, уж тут наверняка несдобровать ни мне, а возможно, и Маринке… и кто их знает, оставят ли они в покое мою мать, Митьку…
— После этого кино, — произнесла я как можно безнадежнее и проникновеннее, — после всего этого… мне, сам понимаешь, невозможно что-то скрывать… Ни смысла, ни сил… Я все-все расскажу! В мельчайших подробностях. Все, что должно было войти в мой очерк нравов. Только я должна знать, что с моими родными… ни с матерью, ни с братом… ничего не случится… из-за меня. Они ни при чем. Это я такая вот авантюристка, что решила дознаться, кто убил Мордвинову… Это мои проблемы! Если… если решите… убить меня — ваше право. Но только не мать, не брата. Умоляю! — я заревела в голос безо всякого притворства.
— Ладно, — был ответ. — Их не тронут. Итак, что ты там, в Доме, углядела, разглядела, выяснила… Что тебя удивило, поразило… в том числе и в поведении обслуги. Голую правду!
Я вытерла мокрое лицо подолом платья.
— Еще просьба. Не трогайте Маринку! И без того ей горько… У неё же мужа убили.
— Не повторяйся. И не такая уж у неё великая потеря — муженек её пил как свинья. Вот сын… Ради сына она на все пойдет. Как всякая нормальная мать. Хватило одного предупреждения по телефону… Так что не беспокойся… Слушаю.
— Я буду в чем-то повторяться. Но это так: решила вернуть Маринке дачу… И второе, пожалуй, главное — написать очерк, типа судебного, ну такой скандальный, чтоб как взрыв бомбы! Если бы следователь сказал мне, что будет заниматься этим делом — я бы, может, и не стала переделываться в Наташу из Воркуты… Но он даже посоветовал — ищите сами свидетелей, если Мордвинова, действительно, убита, а не сама себя подожгла. Вот мы с Маринкой и решили…
— Ну это ты уже говорила! Точнее давай, подробности, детали… Ты же должна была хотя бы предположить, кто мог быть замешан в убийстве… если это, конечно, убийство. Кто-то же вызвал твое подозрение. Чем?
— Ну-у… во-первых, медсестра Алла… Но не тем, что могла убить… а тем, что «колется»… Она ко мне в кладовку прибегала и без стеснения…
— Та-ак, — одобрительно протянул мой «Ежов-Берия».
— Меня очень это удивило… Такая молодая, интересная… Я тоже немножко… таблетки… редко… — вставила так, на всякий случай. В «ночнушках» принято…
— Дальше! О деле!
Ну да, я «продала» наркоманку Аллочку в полной уверенности, что уж про это её пристрастие банда, захватившая меня, знает досконально.
— Только она очень простая… не злая… ну дольная, конечно, — жалко её.
— Дальше, дальше!
— Очень поразили жадностью сестра-хозяйка и ещё секретарша директора, тетка такая с выщипанными бровями. Они первыми хапали все, что можно, у старух-покойниц. Противно было смотреть. Конечно, я понимаю, получают мало, но не до такой же степени можно опуститься…
— Насчет степени — вопрос большого философского накала! — был ответ. А как тебе директор, господин Удодов?
— Не знаю! Вальяжный такой, ходит, делает замечания, покрикивает на всех… При мне раз обругал секретаршу. Она расплакалась… Тушь с ресниц потекла… Смешная тетка — старая, а все красится. Ну да в этом Доме все старухи красятся, даже те кому девяносто. И все в бусах, перстнях, ожерельях. Ну разве что кроме кондитерши Виктории, но она и без того красивая.
— По кругу идешь, по кругу… Что поразило, даже ошеломило — о том говори.
— Я и говорю, что ошеломило то, как обирают умерших. Совсем беззастенчиво. Врываются в комнату бандой…
— Ничего не сказала про главврача. Она участвует в этих операциях?