В ответ: «На мой, обывательский, взгляд большие».
Вопрос: «Тогда почему молчит следствие? Почему? Никого из жильцов не спрашивали, никаких показаний не брали и со служащих… Сколько ты уже работаешь, через неделю месяц будет, но ни из каких органов никто, тишь да гладь, да Божья благодать. Значит, это кому-нибудь нужно? Что тишина и мертвые с косами?»
И опять на перекрестке, перед мордой иномарки, заждавшейся сигнала к дальнейшей гонке за счастьем и сверхприбылями, надо полагать: «А в Саратове тоже убили журналиста… И в Оренбурге… И ещё где-то…»
Делала вид, что надо поправить босоножку, а сама оглядывалась исподтишка, не идет ли следом, не пристроился ли сбоку. Все положенные замки и засовы в Михаиловой квартире заперла стремительно. И пожалела, что его сосед околачивается где-то в другом месте. Я знала, знала, что совершила непростительную ошибку, рискнуть читать мемуары Веры Николаевны с теми опасными откровениями. Опасными и для неё и для меня.
Уставилась на желтый телефон. Так хотелось, чтобы позвонил Михаил! Но он не звонил больше. видно, залез далеко в горы, окунулся с головой в свои дела-задания… В который раз обвела взглядом стены, увешанные и красотками, и бабочками, и насекомыми, снятыми в цвете и свете. Эффектно, мастерски… Хотела понять здорового мужика, воевавшего в свое время в Афгане, имевшего, небось, десятки женщин и вдруг затащившегося от крылышек, глазок, грудок, ножек стрекоз, богомолов, кузнечиков и прочей мелочевки.
Телефон так и не позвонил. Вернее, Михаил мне не позвонил и не сообщил, как в тот раз, мол, тело просится к телу, тоска заела по сексуальным радостям! Какие-то звонки были, но просили Михаила. Не знали, что уехал. Пустые звонки.
Сильно, сильно я струсила. Тишина и ночная заоконная темень давили. От нечаянных звуков с улицы вздрагивала, сидя в постели, закутавшись в простыню. В половине третьего встала и, уже больше не путаясь в вопросах-ответах, пошла на кухню искать солонку, на которой, как помнила, Михаил написал спасительный номер.
Однако хоть сразу же увидала деревянную солонку в форме скворечника на столе, принадлежащем Михаилу, — никаких цифр на ней не было. Пошарила в навесном шкафчике и обнаружила ещё одну солонку, фарфорового петушка, но и на нем никаких надписей.
Озарило по пути в комнату. Он же фотокор, художник! Он имел в виду фото с солонкой!
Так оно и оказалось — лист желтой бумаги с прошлогодним календарем, висевший на стене, изображал накрытый праздничный стол и там красовалась среди прочих расписных хохломских сосудов, ложек, — солоночка в форме бочонка. На ней-то и обнаружила номер телефона какого-то Николая Федоровича.
Как толкнул в спину голос по телевизору: «Найден труп журналистки и её знакомого, который помогал ей выйти на след похитителей Игоря Калашникова… Журналистку, как нам кажется, подвела излишняя самоуверенность и плохое знание особенностей и законов криминального мира…» Схватила плащ, выскочила в кромешную темень, потому что ближние фонари почему-то не горели, продралась сквозь кусты к телефону-автомату, что висел на стене соседнего дома. Хрустнули под ногами стекла — какой-то лоботряс-варвар успел перебить боковые стенки. В украденном желтеньком свете дальнего фонаря с трудом различила циферблат. На миг засомневалась: «В такой поздний час… Нехорошо же». Но мысль о том, что там, на окраине Москвы, в Доме, где творится черт знает что, лежит в постели одинокая старая Вера Николаевна, блокадница, умная, стойкая женщина, талантливая актриса, верный друг и товарищ умершим близким людям. А с ней могут сотворить, что вздумается, те, кто уже отправил на тот свет подряд нескольких людей, — заставила меня решиться. Я набрала номер и замерла в ожидании. Через некоторое время отозвался женский голос:
— Слушаю.
— Можно… можно Николая Федоровича?
«Сейчас даст мне от ворот поворот», — предрекла с досадой и смущением.
Но, как ни странно, прозвучало тише, на сторону:
— Тебя. Слышишь?
Я замерла. Со всех сторон и в небесной выси шелестела листва, а оказалось — пошел дождь.
— Слушаю.
— Николай Федорович?
— Я.
Николай Федорович, это я, Татьяна Игнатьева, вам Михаил Воронцов… у меня в горле встал ком. Мне хотелось разрыдаться.
— Мой генерал, мы с вами хорошо знакомы. Белое море… Соловки…
— Николай Федорович! Это вы?!
— Так точно, мой генерал! Где? Когда?
— Сейчас… если можно… У…у… на углу, здесь кинотеатр «Енисей». Я в кустах буду стоять.
— Договорились. Через полчаса буду.