— Пожалуй… Но…
Маска встала и ушла. Наступила тишина, та самая, о которой говорят гробовая. Я закрыла глаза. Зачем? Хотелось думать, что сплю, и все это только снится? Потрогала щеки ладонями, обнаружила — щеки холодные, а руки просто ледяные и дрожат. И внутри, в животе, набухает боль и ужас. Но мыслишки впрыгивают в голову какие-то несуразные, детские: «Неужели он это всерьез? Неужели меня можно взять и убить? Я же так люблю собак, сирень, лилии на воде… Чехова, Бунина, пушкина… За что убить? Я же сама никого не убивала… Я же ему все сказала, что знала…»
Врала, конечно, даже себе врала в эти страшненькие минуты. Ведь не все, далеко не все рассказала о том, что заметила, увидела, услыхала в проклятущем Доме ветеранов… Чуяла — нельзя, ни в коем случае нельзя нараспашку! Надо цедить факты, фактики, имеющие отношение только к Мордвиновой, к Обнорской, к Вере Николаевне, и все только о том, как старух обирают после смерти. Чтоб никаких сомнений у этого криминала-интеллектуала не возникло насчет искренности моих намерений написать материалец и ничего кроме. Материалец под названием «Грабеж покойных старух». И ни-ни про фальшивую телеграмму из Петербурга, что получил перед гибелью актер Анатолий Козинцов, и ни-ни про то, что как-то странновато ушли на тот свет друг за дружкой три старых актрисы… Ни-ни! Тем более нельзя, ни в коем случае нельзя проговориться о…
Вошел Интеллектуал все в том же пресловутом «чулке» вместо лица и, словно подслушав мои приказы себе, выдал:
— Если тебе нужен был громкий материал об ограблениях старух, почему ты продолжала работу в Доме? Разве не достаточно было своими глазами увидеть, как обобрали труп Мордвиновой, Обнорской? Вполне могла бы описать и вызвать слюну вожделения у жадного до таких штучек читателя. Слава, почем средь тусовщиков! Ты хлебнула уже этого сладкого зелья, когда написала про нравы на рынке. Для все ещё наивных — великое откровение! Ну так почему не бросила Дом, а продолжала играть роль Наташи, уборщицы из Воркуты?
Сел в кресло, закинул руки за голову, локти в стороны, приготовился ждать.
Но я-то понимала — времени у меня в обрез. Времени на то, чтобы убедить этого типа в том, что вся-то моя честолюбивая журналистская мечта была совсем бытовая, совсем узенькая, совсем без замаха на другие миры, а только показать общественности, какие безнравственные поступки могут совершать по отношению к старым, зависимым людям те, кто призван об этих людях заботиться, оберегать их от невзгод и неприятностей! Мне надо сосредоточиться и возжечь в себе то пламя азарта, которое не раз выручало на зачетах и экзаменах, когда знаний маловато, но так охота получить хорошую оценку. Ну и пошла-поехала каждое предложение проговаривать с пафосом и страстью первооткрывателя, стараясь уже одной интонацией убедить преподавателя в своей особой любви, преданности данному предмету. И ведь сколько раз сходило с рук… Редко кто, выводя в зачетке приличную оценку, все-таки укорял: «Слов много, куража море-океан, а все по верху…»
— Я не знаю, не понимаю, почему вы не верите мне? — приступила к выполнению данного себе задания, надеясь во всем блеске продемонстрировать абсолютную веру в неуязвимость собственной позиции. — Мне совсем нечего скрывать. Если вы в курсе, я ведь и про историю с Мордвиновой узнала не из каких-то там официальных источников, а только потому, что мне позвонила Маринка… Кстати, она бросила все после гибели Павла, решила не копать… себе дороже…
— Разумное решение, — оценила маска.
— Но меня заело. Вы это можете понять? При пожаре погибает старая, когда-то знаменитая актриса. За месяц до этого некий Сливкин получает от неё странное право распоряжаться дачей. Маринка остается по сути дела ни с чем… Все разворовано… Если не считать вазы, из-за которой убивают её мужа… Это же чудовищно! Это же не средневековье, а Москва накануне двадцать первого века! Дальше — больше, я присутствую при сцене, когда у неостывшего трупа Обнорской тетеньки в белом делят между собой её драгоценности и…
— Рекламная пауза! — перебила Маска. — Кто там отличился, на твой взгляд? Кто показался тебе более жадным и мелочным?
— Кто? — я понимала, что он меня ловит, пытается… — Сейчас подумаю… Пожалуй, они все одинаково противно себя вели все. Но более мелкой, загребущей мне показалась… пожалуй… Валентина Алексеевна, секретарша. Жалкая она в общем-то, убогая какая-то…
— В самом деле? Именно она?
— Так мне показалось. Вообще мне их всех жалко, все они какие-то убогие тетеньки… Где-то их можно понять — зарплата — кот наплакал… живут неизвестно где и как. Почти все беженки… — понятно. Глубоко копнула, — произнес мой допросчик то ли всерьез, то ли с издевкой. — Теперь скажи мне вот что, как они о Сливкине, что говорят?.. И говорят ли?