– «Эй, я тоже не прочь перекусить! Лапша – не худший вариант, знаешь ли…» – мысленно обращаюсь к ней, но Элеонора занята своим материнским долгом – увлечённо вылизывает котят.
Удовлетворив внезапный голод, я присел за стол, наблюдая за семейной идиллией кошачьего семейства. Элеонора, обычно независимая и гордая, сейчас казалась воплощением материнской нежности. Котята, маленькие комочки шерсти, неуклюже барахтались вокруг неё, пытаясь отвоевать себе место у источника молока.
Телефон вздрогнул, извещая о сообщении от Милса. Поздний час. Что могло случиться? Сердце забилось чаще, пока я распахивал чат. И мир рухнул.
—«Хиро, кто-то пронюхал, что ты крякнул Александра. Что нам теперь делать? Тебе светит тюрьма.»
Я едва не захлебнулся лапшой.
Сердце бешено заколотилось, словно пойманная птица. "Крякнул Александра"? Милс всегда отличался своим специфическим Сленг, но даже для меня это прозвучало как гром среди ясного неба. Неужели всё раскрылось? Все мои усилия, все мои предосторожности пошли прахом из-за какой-то утечки?
В голове промелькнула каша вопросов: кто узнал? Как узнали? Что им известно? Насколько серьезны последствия? Мысли метались, словно искры от костра. Я понимал, что от моих следующих действий зависела не только моя свобода, но и свобода Милса, а возможно, и еще нескольких человек, вовлеченных в эту опасную игру.
Надо было действовать быстро и решительно. Первым делом — успокоиться. Паника — худший советчик в такой ситуации. Я глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки. Затем набрал Джеффа. Нужно было выяснить все детали, понять масштаб проблемы…
—«Джефф, что именно тебе известно? Кто тебе это сказал? Есть ли у них доказательства? Говори все, что знаешь, каждая мелочь может быть важна."
Голос слегка дрожал, но я старался сохранять спокойствие. На другом конце провода воцарилась тишина, лишь прерывистое дыхание выдавало волнение собеседника. Я ждал, затаив дыхание, готовый к любым новостям, к любому повороту событий.
—«Кэзухиро, тебе стоит уехать в другую страну на некоторое время. Завтра начинай собирать вещи."
Слова прозвучали как приговор. Внутри меня вмиг обрушился мир, погребая под обломками надежды и привязанности. Мне придется оставить здесь все, что дорого, вырвать с корнем частицу себя и бежать. Но другого выбора, похоже, не существует.
Кэзухиро
Нью-Йорк вцепился в меня всеми своими огнями, не желая отпускать. И я отчаянно сопротивлялся, каждой клеткой души. Но выбора не было. Билеты в Англию, словно приговор, уже лежали на столе, присланные Милсом. В тот же вечер, с тяжелым сердцем, я начал собирать вещи.
Упаковав последнее, набрал номер Мелиссы, моей тихой, незаметной домработницы. "Я уезжаю, Мелисса, на неопределенный срок, – проговорил я в трубку. – Не нужно будет убираться в доме какое-то время."
Взяв переноску, с горькой нежностью усадил туда моих кошек, этих маленьких, пушистых свидетелей моих взлетов и падений. Выехав из дома, я направился в аэропорт, словно на казнь.
В иллюминаторе самолета огни Нью-Йорка медленно растворялись в ночи, оставляя в душе зияющую пустоту. Каждый мерцающий огонек был частичкой моей жизни, которую я оставлял позади.
Боль, обида… И горькое осознание: похоже, моя карьера гонщика, этот безумный, прекрасный полет, окончен. Это конец.
Перелет длился бесконечные восемь часов. Лондон встретил меня свинцовым небом. Едва ступив на трап, я натянул капюшон, прячась от любопытных взглядов – моя слава, увы, гремела не только в Америке. В толпе безликих прохожих я не увидел ни единого знакомого лица. Сняв у какой-то забытой временем старушки унылую квартирку, я, как подкошенный, рухнул на кровать. Все кончено. И во всем виноваты моя неукротимая ярость и болтливый язык Юко. Юко… я проклинал ее.