— Стой, ты не полетишь со мной?
— Нет.
Юко нахмурилась, развернулась и молча опустилась на диван в гостиной. Я взял полотенце и грубо вытер выступивший на лице пот.
Тишина в комнате давила, словно тонны свинца. Слышно было лишь моё тяжёлое дыхание и редкие всхлипы Юко. Я понимал, что слова мои прозвучали слишком резко, но сдержаться не было сил. Неделя в бегах, постоянное напряжение, предательство, которое я до сих пор переваривал, – всё это давило на меня, выплескиваясь ядовитой желчью.
Я знал, что Юко рисковала ради меня. Знал, что она, возможно, единственная, кто по-настоящему заботился обо мне в этом прогнившем мире. Но её внезапный порыв с пощёчиной, её желание сбежать обратно в Нью-Йорк, – всё это казалось ударом в спину. Будто все наши усилия, все жертвы были напрасны.
Я повернулся к ней, она сидела, сжавшись в комок, и смотрела в пол. В её глазах плескалась обида и какая-то потерянность. Я не чувствовал укол вины,да и гордость не позволяла извиниться.
– Джефф позаботится о тебе, – грубо произнёс я, глядя в окно. – Он обеспечит тебе лучшую охрану и поможет адаптироваться обратно к нормальной жизни. Только не вой если сядешь в тюрьму за мои тормоза.
Юко не ответила. Я знал, что она ждёт других слов, ждёт, что я попытаюсь её удержать. Но я не мог. Не сейчас. Мне нужно было разобраться с предателем, мне нужно было выжить и убить Льюиса.
Я смотрел на отражение солнца в грязном оконном стекле, и в нем видел свое собственное измученное лицо. Сколько раз за последние дни я задавался вопросом, правильно ли поступаю? Сколько раз я сомневался в каждом своем решении, в каждом слове? Но времени на сомнения не было. Предательство не прощает слабости.
Я слышал, как она тихо всхлипывает. Знал, что каждое ее движение, каждая эмоция причиняет мне боль. Но я не мог показать этого. Не мог позволить ей увидеть мою уязвимость. Иначе все разрушится. Наш шаткий мир, сотканный из лжи и надежды, рассыплется в прах.
Оперевшись на подоконник, я достал сигарету и закурил, пытаясь унять дрожь в руках. Горячий дым обжег горло, ненадолго отвлекая от гнетущей реальности. Я знал, что теряю ее. Знал, что этот поступок, этот безмолвный отказ, станет началом конца. Но я не мог поступить иначе.
—Уходи, Юко,—произнес я. Слова эхом отразились от голых стен комнаты.
—Уходи и забудь обо мне. Живи своей жалкой жизнью фотографа.
Юко лишь промолчала, и во мне что-то надломилось.
– Пошла вон! Собирай свои вещи, раз так решила, раз думаешь, что не нужна мне! Проваливай! – слова сорвались с губ, обжигая хуже огня. Я знал, что нельзя, не должен был так с ней, но гнев, дикая, всепоглощающая злость на эту чертовку затмили разум. Юко, закусив до боли нежную губу, поднялась и, опустив плечи, побрела искать свой портфель. Из моей груди вырвался приглушенный, звериный рык. Я отвернулся к окну, к равнодушному, залитому солнцем утреннему Лос-Анджелесу. Достал телефон и набрал номер Джеффа.
– Доброе утро. Мне нужен еще один билет до Нью-Йорка.
– Одумался? Возвращаешься на гонки? Все ждут, Кэзухиро. – В голосе спонсора звучала неприкрытая надежда. Я лишь шумно выдохнул, словно выталкивая из себя остатки сомнений.
– Я не вернусь. Льюис предал меня. Его нужно устранить, Джефф. Он и Аарона схватил… Но сейчас он дома.
Я нервно покрутил в пальцах сигарету.
– Значит, все-таки Льюис… Кэзухиро, я что-нибудь придумаю.
Джефф всегда умел решать проблемы. Он был акулой бизнеса, человеком, который не боялся замарать руки. И именно поэтому он стал моим спонсором, моим партнером, моим… другом? Скорее, человеком, который понимал меня лучше, чем кто-либо другой. Он знал, что гонки - это моя жизнь, но знал и то, что Юко - моя слабость. И теперь Льюис угрожал и тому, и другому.
Я бросил окурок в пепельницу, глядя, как табак медленно тлеет. Юко молча собрала вещи, не проронив ни слова. В ее глазах плескалась боль, которую я сам же и причинил. Господи, какая же я сволочь! Но я не мог иначе. Я должен был ее оттолкнуть, чтобы защитить. Льюис не должен был добраться до нее.
– Юко, – тихо позвал я, когда она уже стояла у двери. Она обернулась, и я увидел, как по ее щеке скатилась одинокая слеза.
– Прощай, Кэзухиро, – прошептала она и вышла, оставив меня одного в пустой квартире, наполненной лишь болью и раскаянием.